Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер

Он прав. Мэйси… ей, наверное, уже надоели ограничения. Ей нравилась игра. Настоящая, кровавая. Теперь, когда все правила рухнули, что её удержит?

«Мы приближаемся», — говорит Диллон, и в его голосе звучит не надежда, а железная уверенность охотника. «У них не так много мест, где можно спрятаться. Не так много ресурсов».

В этот момент дверь со скрипом распахивается. На пороге — Джефферсон. В его руке листок бумаги, а на лице — то самое выражение, ради которого мы всё это терпим: азарт охоты, смешанный с отвращением. «Кое-что нашли», — объявляет он, и воздух в комнате становится ещё гуще.

Он кладёт листок на стол. Простой адрес, напечатанный шрифтом Times New Roman.

«И?» — Маркус хлопает ладонью по столу, нетерпение прорывается сквозь усталость.

«„Бриллиант Глиттер“. Стриптизёрша. Говорит, он водил её туда несколько раз. Заставлял наряжаться школьницей». Джефферсон вздрагивает, его лицо искажает гримаса брезгливости.

Бриллиант Глиттер. Я фыркаю, качая головой. К чёрту псевдонимы. Суть ясна.

Диллон молнией поднимается с места, хватает листок. Его взгляд выжигает бумагу. «Коттедж. Мэриэнн не упоминала о другой недвижимости».

«Она и не знала, что её муж — гребаный извращенец!» — резко бросаю я в защиту той несчастной женщины. В её шоке не было фальши.

Маркус лишь хмыкает — звук, полный цинизма и усталости от всей этой грязи. Он указывает на дверь, и в этом жесте — вся его суть, вся суть нашей работы сейчас. «Поехали. Проверим».

Комната оживает. Не ажиотажем, а мрачным, сконцентрированным движением. Щелчки кобур, скрип стульев, приглушённые команды. Это уже не просто расследование. Это охота. И она чертовски личная.

Он был одним из нас. Все эти годы. Стоял рядом, кивал, строил планы, давал советы. И всё это время делал прямо противоположное тому, во что мы верили, что защищали. Он не просто предал службу. Он предал каждого из нас лично. И теперь мы пойдём его искать. Не как коллеги — как мстители.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТЬ

«САМОЛЕТ»

ДИЛЛОН

ЭТА ПРОКЛЯТАЯ МАШИНА. СУКИН ТЫ СЫН. Можно было бы подумать, что за долгие годы в полицейском мундире он научился заметать за собой следы. Но нет. Даймонд сдал его за одну хрустящую пятидесятидолларовую бумажку. Дешевле пачки сигарет.

Я стою, вцепившись в пистолет так, что кости белеют, прислонившись к раскаленному борту машины. Остальные, как тени, крадутся сзади. Во мне кипит такая ярость, что рука сама тянется к спусковому крючку. Этот ублюдок не заслуживает воздуха в легких. Грязный мусор в форме — его место в сырой земле. Но мы жаждем не только его смерти. Нам нужны слова, которые он выплюнет, признания, которые вырвутся вместе с кровью. Так что смерть придется отложить. Заточенная тюремная решетка — куда более изощренная кара. Он не продержится там и пяти минут, прежде чем сам узнает, каково это — быть беспомощным, почувствует на себе животный взгляд, а затем — холодную сталь между ребер.

В этих стенах такие, как он, — самое дно. Их ненавидят все.

«Берите живым», — сухо щелкает в наушниках голос Маркуса.

Звон разбитого стекла. Шипение, и в салон машины вползает молочно-белый дым, живой и удушливый. Дверь на вздохе сдается под напором плеча. Крики: «Не двигаться, сука!»

Выстрел. Короткий, сухой, как щелчок по лбу.

Нет!

«Вызывайте скорую!» — чей-то сдавленный голос.

Я уже несусь, выскочив из укрытия, к убогой лачуге, которую Даймонд величает домом. Ногой вышибаю дверь. В гостиной, в стоячей пыли, Маркус и еще пятеро держат на прицеле корчащуюся на полу фигуру. Он сжимает окровавленную руку, и я позволяю себе выдохнуть. Он жив.

«Скотт?» — стонет он, извиваясь, как червь, которым по сути и является.

Моя губа растягивается в оскале. Ярость и сладкое, темное удовлетворение от поимки накрывают волной. «Ты арестован, мразь. У тебя есть право хранить молчание. Или выть от боли — выбирай сам. Все, что ты ляпнешь, мы приколотим гвоздями к твоему делу. Можешь звать адвоката — если найдешь того, кто захочет пачкаться об тебя. Но он, черт возьми, не спасет тебя от меня». Я импровизирую, и каждое слово падает, как камень.

Я чувствую ее присутствие раньше, чем вижу. Джейд хотела остаться в машине, не участвовать в задержании. Не объясняла почему. Я не стал давить. Она имеет право на любую свою тишину.

«Я верила тебе», — ее голос, шипящий и тонкий, как лезвие, прорезает шум и гам.

Он прищуривается, всматриваясь в ее тень. «Он мой сын».

Она издает короткий, резкий звук, похожий на сломанный смех. «Тебе на него было плевать. Ты боялся только, что его поимка разрушит твою уютную жизнь. И разрушила».

Он фыркает, и сгусток крови падает с его разбитой губы на грязный пол. «А мне нравилось, что ты работаешь на меня. Зная, где ты пропадала все эти восемь лет». Он делает паузу, чтобы насладиться моментом, и его голос становится липким, гнусным. «Я как-то зашел. А ты там… голая. Истекаешь, а рядом валяется пустая бутылка. И твой сожитель без сознания».

Он сейчас умрет. Я это почувствовал кожей.

«Он даже дал мне… попробовать, — он похабно потерся, — показал, чем ты так его цепляешь».

Все мое тело сжимается в один стальной пружинящий комок. Я рвусь вперед, но сильные руки хватают меня, удерживают на месте. Я разорву его. На клочки.

— Диллон.

Голос Джейд. Тихий. Он останавливает меня, как стена. Она делает шаг вперед, к нему.

— Все в порядке.

Она пристально смотрит на него, и в ее взгляде нет ни страха, ни ненависти — только холодное, бездонное презрение.

— Бенни — отброс. Но даже он не пустил бы ко мне такую старую, пропахшую потом и ложью тварь, как ты. Я в этом уверена. Так что говори что хочешь. Ты хочешь, чтобы я забрала у тебя эту жалкую жизнь? Не заберу.

Она поднимает ногу и с кажущейся почти небрежностью, но с чудовищной силой врезает каблуком ему в лицо. Хруст. Он обмякает, сознание гаснет.

«Но это — заберу», — она договаривает уже тихо, глядя на его поверженное тело.

Я отрываю взгляд от ее лица — на нем читалось не удовлетворение, а тяжелая, окончательная усталость — и перевожу его на ублюдка на полу. «Ты ответишь за все. По-настоящему, — бормочу я, глядя на его неподвижность. — Шеф?»

Мой взгляд падает на Стэнтона. Из его носа и губы сочится алая нить.