1991 - Франк Тилье

— Что случилось? — прошептала она.

— Я умирал от жажды. Просто пошел попить.

— Я слышала тебя в спальне. Ты топал, махал полотенцем...

Франк осторожно толкнул ее в спину, и она оказалась у кровати.

— Ничего... Алкоголь... Я растерялся. Но все в порядке... Еще даже шести нет. Надо еще поспать...

Он лег подальше от нее и отвернулся, чтобы положить конец разговору. Почему он так себя ведет? Сюзанна подкатилась к своему мужчине и обхватила его за грудь. Он дрожал. Она не знала, что происходит, но ей казалось, что что-то меняет того, кого она любит. Жизнь вдали отсюда? Расследование, переутомление, давление начальства? Все ужасы, которые он видел?

И это только начало...

44

Это был северный пейзаж в рождественский день, момент благодати, когда яркая белизна снега заменила блестящий черный цвет отвалов и коричневую землю полей. В центре Брюа-ла-Бюиссьер радостно звенел колокол. Веселое желтое солнце уже лениво клонилось к закату, его золотые лучи отражались на серебристой крыше церкви. Тепло одетые, Франк и Сюзанна шли рука об руку по центральной аллее кладбища № 3, расположенного к востоку от города. У них были тугие животы от традиционной индейки с жареным картофелем. Их ноги по колено увязали в толстом слое льда, по которому до них прошло мало людей.

Несмотря на отсутствие ориентиров, Шарко с легкостью ориентировался между белоснежными рядами могил. По-видимому, он знал это место наизусть. Однако он не рассказал Сюзанне о том, какое значение это место имело для него. Молча, он прижимал к себе букет из пяти красных роз. Он остановился перед склепом, который под слоем снежинок выглядел абсолютно чистым.

— Это здесь...

Он отмахнул снег и обнаружил имя, высеченное на розово-сером граните. Сюзанна подняла воротник пальто на шею. Ей вдруг стало еще холоднее. Брижит...

— «Брижит Дюевр, — прочитала она тихо, как будто боялась разбудить мертвых. Я была маленькой, но слышала об этом. Однако я забыла, что эта страшная трагедия произошла здесь... Ведь об этом много писали в прессе[2].

— Это нормально. В то время город назывался Брюэ-ан-Артуа. Мне было одиннадцать, Брижит — пятнадцать. Мы были довольно близки, потому что жили на одной улице, и наши отцы каждое утро уходили вместе в шахту. Иногда Брижит захаживала к нам с мамой, чтобы принести хлеб или овощи...

Франк поднял голову. Он посмотрел на пейзаж. Перед ним возвышались два огромных отвала, вырванных из недр Земли в муках и поте. Подальше виднелся силуэт старого шахтного ствола. Одинаковые участки земли выстроились в ряд за одинаковыми кирпичными бараками. Это были следы страданий края, который никогда не знал ничего, кроме тяжелого серого неба.

Каждый раз, когда он стоял здесь и закрывал глаза, Шарко слышал скрежет подошв шахтеров, которые каждый день, без устали, сотнями шли по шахтерскому поселку, чтобы спуститься на девятьсот метров под землю и добыть свой хлеб из угольных жил.— 6 апреля 1972 года... Четверг... Это был день, как и все другие.

Ни хуже, ни лучше. Мой отец был в шахте с шести утра, мама занималась домом. Я был на каникулах и бездельничал. Мы с друзьями много играли в мяч на пустыре, который отделял нас от богатых кварталов, прямо за домом моих родителей. Ты знаешь, где это?

Сюзанна кивнула.

— Один из друзей слишком сильно ударил по мячу, и тот покатился в кусты. Я пошел за ним. Почему я? Я был не в самом удобном месте, но не подумал. Как будто, я не знаю...

Он помолчал несколько секунд.

— То, что я увидел, Сюзанна, изменило все. Навсегда...

Жестом он смахнул с надгробия новый ком снега и положил на него розы.

— Сначала я увидел ее зеленый свитер на земле, тунику, потом брюки. Они лежали там, как грязные лоскуты. Я увидел ноги и подумал, что это кто-то играет в прятки.

Это было глупо... Но я был еще ребенком. Потом... я обнаружил остальное. Она... она лежала под старой шиной, на спине. Совершенно голая, вся в царапинах, как будто ее тащили по колючим кустам. Я не узнал ее сразу. Она была моей подругой, а я не узнал ее...

Рука Сюзанны гладила его по спине. С тех пор, как они начали встречаться, он никогда не упоминал об этой трагедии. Почему сегодня, в Рождество?

— В тот же вечер я узнал, что это была Брижит. Дочь шахтера, всегда милая, вежливая, никому не желавшая зла. Все в шахтерском поселке ее любили.

О том, что с ней произошло, об ужасах, которые ей причинили, стало известно очень быстро. Ее задушили, а после смерти несколько минут били серповидным ножом... По рукам, ногам, лицу...

Он бросил на нее суровый взгляд, затем устремил взор на имя, высеченное на граните.

— Это все, что у меня от нее осталось. Образ ее изрезанного тела, белого, как этот снег. В моей голове я больше никогда не видел, как она смеется или плачет. Это длилось всего несколько секунд, но это... разрушило меня, Сюзанна. И... я ничего не сказал. Дома нам не разрешалось жаловаться. Но все было не так хорошо. И я дал себе обещание, абсурдное обещание, которое могут дать только одиннадцатилетние дети...

Он потер перчатки друг о друга и тихо произнес:

— Найти ее убийцу.

Он в последний раз провел пальцами по камню. Наверное, это был его способ попрощаться.

— Я долго не решался тебе сказать. Такие вещи не рассказывают легко, не в нашей семье. Мой отец может без конца повторять свои истории о шахтерской жизни, но никогда не произнесет имя Брижит. Культура молчания... Как будто эта трагедия — их общая вина, и если о ней не говорить, то можно забыть. Но ребенок не забывает. Никогда...

Они снова двинулись в путь.

— Я вырос, у меня была надежда, что найдут того, кто это сделал, — продолжил Франк. Но ты знаешь историю не хуже меня... Судья, под давлением крайне левых, столкнулся с классовой борьбой, в момент, когда речь шла о закрытии шахт.

Нотариус и его любовница были обвинены без доказательств, а затем освобождены. Молодой человек из шахтерского поселка был заподозрен, потому что нужен был козел отпущения. Безрезультатно. Настоящий виновник остался на свободе. Поэтому, когда мне исполнилось двадцать, я стал полицейским. Пять лет я провёл здесь, в