Шпионская леска - Лен Дейтон

— Выпьем кофе? — предложил я, рассудив, что валюты у него, должно быть, маловато, а чашка кофе — как раз то, в чем в первую очередь отказывает себе человек, стесненный в средствах.

— С удовольствием, Бернд. Кофе — единственное, чего у нас не достанешь по приемлемой цене. По счастью, мой сын пересылает мне пакетик каждый месяц.

Неподалеку находилась уютная кофейня, куда мы тотчас же и направились, причем Рольф долго и нудно жаловался на погоду.

— Меня до костей пробирает, — говорил он. Рольф, как и большинство берлинцев, полагал, что лондонский климат, в целом более мягкий, явно недостаточная компенсация за ту всепроникающую сырость, которую местные жители просто не замечают.

Я хорошо знал эту кофейню. Мы с Фионой часто сюда заходили, когда работали неподалеку. Это было до того, как мы поженились. Еще не усевшись за столик, я сразу заказал большой кофейник — лучший способ создать непринужденную атмосферу.

— Как Аксель? Давненько его не видел. — Я учился с сыном Маузера в одном классе. Одно время мы были близкими друзьями.

— У них прекрасный дом в Хермсдорфе, но в семье у него нелады. С тех пор как жена его получила приличную работу и стала кое-что зарабатывать, она превратилась в чудовище. — Он пожал плечами и потянулся к пирожным.

— Да, приятного мало…

— Работа, работа, работа — единственное, о чем она думает. Карьеристка! — фыркнул он. — Но Аксель ничего дурного о ней и слышать не хочет. Не понимаю, что он в ней нашел. Ему нужна настоящая женщина. — В течение многих лет я выслушивал ругань Рольфа в адрес невестки. Послушать его, так ни за что не поверишь, что его сын с невесткой живут вместе уже лет двадцать и у них сын-подросток.

— Аксель был одним из лучших учеников в школе, — заметил я. Бесспорное лидерство Акселя в классе всегда было для Рольфа источником самодовольства. Он постоянно твердил моему отцу, что Аксель учится лучше, чем я.

Рольф сорвал обертку с сахарного кубика. Во всех его движениях, в каждом жесте присутствовала какая-то жесткость, агрессивность. Даже приветствия, даже слова благодарности приобретали в его устах оттенок агрессивности. Возможно, поначалу это было позой, которую когда-то усвоил себе молоденький армейский офицер, — позой, которая со временем стала его сущностью.

— Сейчас он работает чиновником в управлении полиции. Это с его-то головой… Но Аксель же меня и слушать не желает… — Он бросил сахар в чашку.

— Он, наверное, беспокоится о своем сыне?

— О своем сыне? А чего о нем беспокоиться?

— Ты меня не понял, — сказал я. — Я говорю, что Аксель, возможно, прилагает много усилий, чтобы сохранить семью, он хочет, чтобы у сына были и мать и отец.

— Ерунда! — заявил Рольф Маузер. Он жевал пирожное, и даже челюсти его двигались свирепо.

— Аксель любит мальчика, — настаивал я. — Помню, как он собирал для него гоночный велосипед. Он делал все с такой любовью.

— Знаю, знаю. Мальчик попал в катастрофу. А тот придурок на «порше», что сломал ему ногу, даже не остановился. Небось выпил лишнего. Аксель обвинил во всем себя. Глупо, а?

— Не знаю, — сказал я. Конечно, большинство отцов чувствовали бы свою вину. Только очень грубые натуры, такие, как старый Рольф, смотрят на вещи столь примитивно. Я думаю, это все война. Помню, как Рольф рассказывал о последних днях Берлина. Капитан Маузер был послан патрулировать улицы во главе «летучего военного трибунала», и они не задумываясь убивали всякого, кто не мог дать исчерпывающего объяснения. Убивали и вывешивали тело на всеобщее обозрение с табличкой на груди «Я оставил свой пост». Аксель говорил, что не может себе представить, чтобы его отец вытворял нечто подобное, но я-то видел Рольфа в других ситуациях. Я знал, что Рольф хладнокровно убьет любого, если сочтет это необходимым.

Возможно, мои мысли передались ему, но если так, то в несколько искаженном виде, потому что он сказал:

— Если бы Аксель служил в армии, у него бы сложились более верные представления…

— Это именно то, что дала тебе армия, да, Рольф?

Он наморщил лоб, густые брови сошлись над переносицей, лицо его приняло угрожающее выражение. Я вспомнил, как боялся таких его гримас, когда был ребенком.

— О чем-нибудь мечтаешь, Бернд?

— А как же… Разбогатеть или стать кинозвездой. — Я, разумеется, понял, что он имеет в виду, но не мог удержаться от иронии. Ведь он-то хотел о своем… А мне не было дела до его мечтаний. Мне хватало своих забот.

— Я теперь плохо сплю, сходил к врачу, он сказал, что это возраст. Дерьмо собачье. — Он резко подался вперед. — Я все время вспоминаю свою службу в армии, Бернд. Вспоминаю вещи, о которых не думал годами. Вспоминаю со всеми подробностями! Я принял командование батареей самоходных орудий, когда батальон был за оборонительным рубежом. Наш командир свалился в лихорадке. Я и не знал, что можно подцепить лихорадку в разгар русской зимы. А вообще-то я многое узнал в России… Было Рождество, и мы перевооружались в Краснограде. Когда-нибудь слыхал о Краснограде?

— Боюсь, что нет, — ответил я.

— Кучка домишек посреди степи. Но там были деревья, даже слишком много деревьев, если учесть, что шли бои. Солдатам деревья нравились, они напоминали о доме. Глубокий снег, деревянные сельские домишки: немного воображения — и почти родная сторона. Крестьяне тоже были похожи, они всегда похожи. Только русские крестьяне скорее умрут, чем оставят свои деревни, они все там такие. Я не мог этого понять. И вот когда я еще не управился с гороховым супом — дерьмо, а не суп, хотя повар и нашел где-то картошку, — так вот, когда лейтенант-вестовой вернулся из штаба и сказал мне, что батарея — моя… У-у! Даже тот суп вдруг стал вкусным!

Откинувшись на спинку стула, он улыбнулся… Но не мне. Он даже не видел меня в эту минуту: Рольф Маузер был сейчас далеко, в нескольких десятилетиях отсюда, на своей войне, в России. Он потер рукой лоб.

— Принять командование шестью пятнадцатисантиметровыми тяжелыми гаубицами на гусеничном ходу — событие в жизни молодого человека! Я отнесся к