Вниз головой - Клэр Кершоу

– Как это?

– Не понимаю, как ты можешь об этом просить. Это официальный документ. Я не могу подписать заведомую ложь.

– Мы оба их видели! – раздраженно кричу я, вне себя от злости.

Этого не может быть.

– Ты не Милли. А там написано «Милли», – указывает он на листок.

Мне хочется закричать: «Я знаю, что я не Милли!», схватить его, встряхнуть хорошенько, стереть гневное выражение с его лица. Разрушить стену, которую он воздвигает между нами.

– Как ты не понимаешь, я искала их вместо Милли!

Он непреклонен.

– Хью, ты это не всерьез, – сквозь зубы произношу я, чувствуя, как он закрывается от меня.

Сдавливает грудь, сердце сбивается с ритма. Не понимаю, как мы до этого дошли? Ведь только что строили планы на встречу в Бостоне! Как откатить назад?

– Я не знаю, что тебе сказать. Ты не морской биолог. Это неэтично.

У него на лице написано раздражение.

– Не верю, – сквозь слезы бормочу я. – Ты вот так просто отказываешься помочь? После всего?

– Мне очень жаль, – отвечает он.

– И все? – перебиваю я, не веря своим ушам.

– Энди, не сваливай с больной головы на здоровую, – говорит он. – Ты заведомо врешь, да еще требуешь, чтобы я подтвердил твое вранье? Я думал, что со временем примирюсь, забуду, но это уже слишком. Как ты не понимаешь, Энди, я не могу выполнить твою просьбу!

Мое имя срывается с его губ с такой окончательностью и безнадежностью, что у меня опускаются руки.

– Я действительно желаю твоей сестре всего наилучшего, – говорит он и отворачивается.

– Как же так… – потрясенно бормочу я, не веря, что он вот так меня бросит, что дурацкая запись в журнале станет последней каплей и он уйдет, не дав мне выполнить просьбу сестры.

У меня в голове не укладывается: неужели ему плевать на все, что произошло между нами за эти пять дней?

Тем не менее он уходит. Даже рукой не махнув на прощанье.

Я стою на тротуаре, растерянно наблюдая, как он садится в такси. Бесполезный журнал погружений шелестит страницами на ветру.

Глава двадцать восьмая

Жизнь на суше

Меня все-таки посадили на ближайший рейс: я так отчаянно рыдала, что у женщины за стойкой регистрации не выдержали нервы и она перебронировала мне билет. Еще раз пытаюсь позвонить маме. Нет ответа. Оставляю сообщение с данными рейса.

Самолет взмывает в ночное небо. Мой сосед засыпает, опустив голову на грудь. Я прижимаюсь к окну. Только когда стюардесса заботливо спрашивает, что я буду пить, я отдаю себе отчет, что просидела целый час, бездумно глядя в окно.

– Э-э… гм… – бормочу я.

Она скороговоркой перечисляет:

– Минеральная вода с газом и без, кофе, чай, вино…

– Вино, – перебиваю я. – Красное, пожалуйста.

Девушка ставит на откидной столик пластиковый стаканчик, и я делаю большой глоток. Кислота пощипывает горло. Я сдерживаюсь, чтобы не выпить вино залпом. Перевожу взгляд с пустого экрана перед собой в окно: на конце крыла мигает белый огонек. Я то смотрю в иллюминатор, то начинаю дремать. Я настолько ошеломлена, что даже злости нет, и так оцепенела, что не чувствую грусти. Она придет позже.

В аэропорту меня встречает мама, и мы едем прямо в больницу, где ждет отец. Не успев вдохнуть холодный воздух Коламбуса, я начинаю мечтать о возвращении в Австралию, по которой уже скучаю. Меня тянет обратно, и не только потому, что там сейчас лето, а здесь суровая зима.

По дороге мама вводит меня в курс дела. Операция прошла хорошо, даже лучше, чем надеялись, а на второй день дома у Милли внезапно поднялась температура, что списали на слабость после хирургического вмешательства. В конце концов мама позвонила врачу и спросила, нормально ли это. Их срочно отправили в больницу – доктор подумал, что у Милли инфекция, так и оказалось. Воспаление распространилась на весь организм, давление упало, и стабилизировать состояние удалось только через два дня.

Мама рассказывает это дрожащим голосом.

– С ней все будет хорошо, – говорит она не то мне, не то себе.

– Слава богу, что ты позвонила врачу, – говорю я.

Мама начинает плакать, и я выхожу из оцепенения, в котором пребывала последних двадцать часов. Во время полета в Даллас и стыковки до Коламбуса я сохраняла полное хладнокровие. Смотрела фильмы, не вникая в сюжет. Несколько раз перечитывала одни и те же главы книги. А теперь, сидя в мамином стареньком «хайлендере», я чувствую, как хрупкий слой защиты начинает трескаться.

– Ты сильно испугалась, мам? – спрашиваю я и начинаю хлюпать носом.

– Ей уже лучше. Давление нормализовалось, температура спала, – утешает меня мама.

Страх частично уходит, но я не почувствую облегчения, пока не увижу Милли.

– Это хорошо. Она отдыхает? Я смогу ее увидеть? – спрашиваю я.

– Она, скорее всего, спит, но зайти мы сможем. Посещения разрешены с девяти утра до шести вечера, – смотрит на часы мама, – мы как раз и приедем к девяти.

На подъезде к городу я включаю телефон, напрасно надеясь увидеть сообщение от Хью. Я чувствую себя отвергнутой, во мне кипят разочарование и обида. Как я могла в нем ошибиться? Почему решила, что действительно ему небезразлична? Так и швырнула бы телефон в окно.

Я смотрю на экран, и радость от выздоровления Милли сменяется злостью на Хью. Он отобрал у меня единственное доказательство, которое я хотела привезти сестре: то, ради чего все затевалось. Легче злиться, чем уступить грусти, угрожающей накрыть меня с головой, и я смотрю в окно. Не хочу больше гадать: «А что, если… Что, если бы я призналась? Или не попросила его подписать дурацкий журнал? Он бы и сейчас меня любил? А я его?»

Мама, которая хронически не выносит тишины, заговаривает со мной уже через пару минут.

– Я даже не спросила, как твоя поездка. Извини, мы тут все на нервах, и тебя выдернули раньше…

Она останавливается на полуслове.

– Все в порядке, мам, – успокаиваю я. – Меня там особо ничто и не держало больше.

Мама какое-то время молчит, что для нее совсем не характерно, и я понимаю: она почувствовала мое состояние.

– Что-то случилось?

– Долгая история.

– Ты не нашла этих рыб?

Как только она задает этот вопрос, до меня доходит, что до сих пор никто даже не спросил. Ни она, ни папа, ни Милли – значит, сестре действительно плохо, иначе написала бы мне сама или попросила родителей.

– Я-то нашла, – говорю я, – но, поскольку у меня нет доказательств, это не считается.

– Ох и обрадуется Милли! – хлопает в ладоши мама. – Ей нужны положительные эмоции.

– Сколько можно объяснять, – чуть не плачу я, – что поводов для радости нет?