Вниз головой - Клэр Кершоу

– Наверняка кто-то еще их видел? – не сдается мама.

Я знаю, что она отчаянно стремится поднять дух сестры, но мне ее вопрос как нож в сердце.

– Неважно, – бормочу я.

Мы подъезжаем к больнице, оставляем машину, пробираемся сквозь лабиринт парковок, лифтов и коридоров и находим папу. Он мерит шагами комнату ожидания.

– Привет, солнышко, – говорит он, крепко меня обнимая.

Папин запах переносит в детство, и впервые после возвращения в Коламбус я перестаю чувствовать себя в западне. Я дома.

– Не пугайся, Милли может показаться тебе не совсем такой, как прежде, – подготавливает меня папа.

Его лоб прорезают глубокие морщины, а волосы растрепаны, будто он не причесывался несколько дней.

– Ничего, я понимаю, – говорю я.

Мой тихий голос эхом разносится по коридору.

– Ну, что ж… – Он смотрит на часы, которые носит, сколько я себя помню: позолоченные и облезшие по краям. – Мы как раз вовремя.

Я сглатываю, вновь начиная волноваться.

Идя за папой к палате Милли, я едва волочу ноги. На двери листок с именем. Я прячусь за маму, однако та отступает в сторону и пропускает меня вперед.

– Она тебе обрадуется, – тихо напоминает мама и подталкивает меня внутрь.

Пахнет дезинфекцией. На полу вытертая бежевая плитка. Под потолком мигают флуоресцентные лампы.

– Здравствуй, дочка, – говорит папа, ставя рядом с кроватью стул.

Милли лежит на спине под больничным одеялом.

У нее бледная кожа и впалые щеки: с тех пор, как я в последний раз ее видела, она потеряла килограммов десять. В вырезе больничной рубашки виднеются бинты. Глаза закрыты.

К ней подсоединены трубки от гудящего аппарата, а из капельницы льется в руку прозрачная жидкость.

Я с трудом сдерживаю рыдания. Сама не понимаю, что чувствую: ужас от состояния Милли или облегчение, что она все-таки жива. Мама сжимает мою руку.

– Милли, – говорит она, тронув сестру за плечо. Та начинает шевелиться, постепенно просыпаясь.

Она ловит мой взгляд и говорит хрипло, едва слышно:

– Привет.

Папа жестом показывает, чтобы я села.

– Ну, что? – Милли кашляет, и мама подает ей стакан воды.

Родители озадаченно переглядываются, а я прекрасно понимаю, о чем она спрашивает.

– Я их видела, – говорю я, наклоняясь к Милли. – У меня пока нет доказательств, нужно подписать дневник погружений, но они выжили, это факт.

Милли откидывается на подушку.

– Я знала, – говорит она, и на потрескавшихся губах вспыхивает улыбка. – Мы что-нибудь придумаем. Может, я сама поеду и найду их.

Она слабо улыбается вновь, прикрывает на секунду глаза и зевает.

– Извини, усталость накатывает. Хорошо съездила? Все было, как я обещала?

– Даже лучше, – отвечаю я.

Я целый час рассказываю о поездке, стараясь не упоминать Хью. Милли постепенно оживляется, внимательно слушает и не отрывает от меня взгляда. Я говорю только о погружениях, инструкторах и погоде. Описываю Мигеля. Объясняю, как опекала нас Ванесса. Я знаю, что Милли разволнуется из-за Хью, поэтому о нем пока ни слова.

Милли задает пару вопросов о состоянии рифа, о лодке и об инструкторах, но в основном молчит. Глаза полузакрыты, она полностью поглощена моим рассказом.

– Я уже полюбила твою Пиппу, – говорит она, услышав, как я имитирую британский акцент своей новой подруги.

Когда я описываю Дерека, она неприязненно морщится, а во время рассказа о встрече с акулой на вечернем дайвинге потрясенно ахает. Где-то через час Милли начинает зевать, и медсестра бросает на нас многозначительный взгляд.

Я остаюсь сидеть. Не хочу уходить от Милли, даже если она уснет. Сестра закрывает глаза, а рука на одеяле подергивается.

– Она неплохо выглядит, – шепчу я маме.

– Да, сегодня гораздо лучше. Завтра ее должны выписать.

– Врачи сказали, что ей нельзя возвращаться на работу, хотя бы две недели, – добавляет папа, – нужно капать антибиотики внутривенно, и медсестра будет приходить на дом.

– О, нет! – Милли не хотела, чтобы на работе узнали об операции. – Что она им скажет?

– Правду, – мрачно говорит папа.

Милли стонет, приоткрыв один глаз.

– Я еще не решила, что делать.

Я беру ее за руку.

– Они поймут.

– Лучше бы не пришлось ничего объяснять. Может, походишь на работу вместо меня? До сих пор ты неплохо справлялась.

Я закатываю глаза.

– Мне до тебя далеко.

– Ты отлично все сделала в Австралии, – пожимает плечами Милли. – Может, они не заметят подмены.

– Конечно, Милли, – смеюсь я. – Брошу свою работу и буду ходить на твою.

Несмотря на абсурдность идеи, я представляю, как иду в лабораторию вместо Милли, и чувствую укол зависти, а затем – внезапный прилив надежды. Что, если…

– Все-таки придется сказать на работе, да? – спрашивает Милли.

Тут в палату врывается медсестра и прогоняет нас.

– Вернемся после обеда, – обещает сестре мама, и мы быстро выходим.

Мы пробираемся через больничные коридоры обратно к парковке. Мама несколько раз повторяет, что я, наверное, мечтаю сходить в душ, и это правда, но она так напирает, что я обеспокоенно смотрюсь в зеркало: неужели у меня такой ужасный вид?

Теперь, когда я более или менее спокойна за Милли, я сгораю от нетерпения увидеть Мерфи. Меня бьет нервная дрожь. И в то же время я не могу отделаться от мысли, что классно было бы устроиться в лабораторию Милли. Напоминаю себе, что она пошутила, а внутренний голос спрашивает: «Почему бы и нет?»

Глава двадцать девятая

Увидев меня, Мерфи от радости делает лужу на полу в гараже. Я смеюсь и плачу. Как я могла его оставить? Мама театрально вздыхает, а мне и горя мало. Я сама чуть не описалась от радости, когда увидела своего любимого песика. Я обнимаю лохматую морду, и он покрывает мое лицо слюнявыми поцелуями.

Мы заходим в дом.

– У него сейчас хвост оторвется, – хохочет папа. – Можно подумать, над ним тут издевались без тебя всю неделю!

Он подхватывает стакан, который Мерфи чуть не сбил хвостом с журнального столика.

Я глажу Мерфи за ушами.

– Как же я скучала по тебе, дружище!

Я принимаю душ и начинаю разбирать чемодан, бросая одежду в стирку. Завтра выписывают Милли, и я решила пока остаться у родителей: нет смысла таскать вещи в мою квартиру и путать Мерфи, забирая его домой на одну ночь. Есть только один минус – в родительском доме я боюсь вернуться в прошлое, превратиться в человека, которым была до поездки. Все начинает казаться каким-то горячечным сном.

После обеда мы вновь едем к Милли, она пересказывает мне пропущенные серии «Холостяка» (осталось шесть претенденток, и две из них ужасно противные), а потом мы вместе решаем, что сказать ее начальству в лаборатории. В итоге приходим к компромиссу: Милли скажет, что не смогла поехать, но поддерживала связь