Браконьерщина - Игорь Александрович Кожухов

скорость, и заведённая лодка сразу пошла. Вынырнул он через секунду и, поправив на голове тюрбан из полотенца, на удивление не слетевший, проорал громко: «Вот чёрт, забыл скорость выключить».

Тяжёлый «Прогресс» с тридцатисильным «Вихрем», пройдя ровный пятидесятиметровый круг на средних оборотах, рулил прямо на неудачника. Борода, стоящий по грудь в воде, принял боковую стойку греко-римских борцов и, сгруппировавшись, плечом встретил наскочившее на него плавсредство.

Буммм! Лодка и Борода отскочили друг от друга в разные стороны, но лодка пошла на новый круг, а Юрка от удара нырнул. Парадокс, но моторка, словно ведомая чьей-то злой рукой, немного увеличив диаметр круга, всё равно необъяснимо и неотвратимо шла на столкновение с хозяином. Будто бы играя в контролируемую игру, Борода, прыгая в воде, проплевался, заговорённо поправил на голове тюрбан и встретил дюралевого оппонента другим плечом.

Бумм! Теперь удар получился жёстче, видимо, выпитое со сторожем тормозило реакцию рыбака.

Вынырнул он уже не так скоро, без тюрбана, и попробовал ускользнуть от очередного столкновения. Но судьба в образе собственного плавсредства, наверное решив его доконать, шла на новый круг, с совершенно обязательным столкновением…

Поднял я его на свою лодку после пятого удара, с диким отчаянием в глазах и в кровь разбитыми плечами… Взбесившееся судно Бороды догнали, включившись с ним в круговое движение и поравнявшись, поймав за борт, заглушили мотор.

В начале августа подъезжал Скотник. Он, увидев нас у лодок, просигналил и уверенный, что подойдём, закурив, сел на порог открытой двери машины. Я подошёл к нему один, стараясь показать лицом и голосом оптимизм!

– Привет, Иваныч, какими путями сюда, чем обязаны, что не так, не дай Бог…

– Всё так, а что один? Базар есть всем…

– Да остерегаются тебя пацаны, Иваныч, мне говори, донесу.

– Боятся, значит, уважают, приятно. – Он, нервно докурив, бросил окурок под машину.

– Не боятся, Иваныч, остерегаются, а это немного другое, согласись?

Скотник, посмотрев на меня внимательно, некрасиво ухмыльнулся.

– Хрен редьки не слаще… Мне самому не хотелось бы вас остерегаться, потому доношу на сухом берегу. – Он ещё закурил и тяжело затянулся. – В общем, с осени тут мои мальчики станут работать. Вы уж к ним помягче, не наезжайте. Ребята будут с бумажками, где ставиться – определятся сами, вам покажут.

– Иваныч, да где здесь твоим ребятам, нам самим места не хватает, по камышам тыримся!

Рыбнадзор встал, давая понять, что разговор окончен, и отрезал:

– В камышах тоже рыба есть. А кому не нравится, списывайтесь на берег. Крутить хвосты коровам да озимые пахать обязательно кому-то нужно. Я за вами бегал, теперь вы меня поищите, да предложите что, может, пойму…

Узнав про этот «беспредел», начинающие, кто ещё не совсем серьёзно влез в рыбалку, решили завязать, кинувшись в поисках работы в город. Немногие, в основном те, кто уже не видел себя без этой жизни, в том числе я, пока остались.

* * *

В сентябре произошло много событий, так или иначе повлиявших на мою судьбу и судьбу тех, кто был рядом, а в дальнейшем даже эти судьбы определяющих.

Во-первых, неожиданно забрали Татарина, причём узнал я об этом опять только по звонку его самого, как обычно поставившего перед фактом.

– Кирилл, привет. Я из милиции звоню, меня прямо с острова забрали. Тут под шлюзы трупов намыло, так хотят их на меня повешать. Я трёх не знаю, а баба – точно моя, Люся. Хоть и лица почти нет. – Он всхлипнул или хмыкнул в уверенности. – А кольцо на пальчике её, со стёклышком… И зубы, два золотые, десять лет назад ставила, и волосы её, не ошибусь… И ещё один в ремне солдатском, и ещё двое, этих не знаю. В общем, всё, что за лето насобирали, теперь на дядю Вову грузят по-серьёзному. Но я не лох какой, ты знаешь, моя лодка столько не вывезет…

Татарин вдруг заторопился.

– Ты Олега не брось, он там с бабкой остался. Но за ней тоже глаз да глаз нужен, хотя она вроде ещё ничё, тянет. Я… – Телефон, отключаясь, забулькал. Матерился уже я самому себе…

С Олегом нужно было что-то решать, по крайней мере предстоящую зиму он на острове не протянет. Выбитое весной плечо приросло криво, рука почти не работала и болела. Он, не понимая причины боли, долго не снимал с груди корсет, и срезал его силой позже Татарин, увидев, что из-под него сыплются вши. Плечо было до мяса изъедено, и бабка протирала его марганцовкой, после заматывая раны обязательным подорожником…

Эту бабку бросили на острове внуки, которым, как она сама призналась, мешала жить.

– Привезли и оставили… Володя сказал, пускай поживёт, вот и живу. Он мужик хороший, я ему по хозяйству помогаю. Одному без бабы совсем тошно, да Олег чудит. Вот я где в помощь, и он не бросает…

Она целый день как тень металась по основной стоянке, на ночь обязательно уходя в «свой погребок». От меня им, кроме спирта, пока ничего было не нужно, хотя понимал, что зимой всё изменится.

* * *

В октябре, когда самая путина, стало совсем тяжело. Рыба идёт хорошо, но кто-то всё увереннее «урезал нам кислород», постепенно вытесняя с удобных и привычных мест. Выглядело это примерно так.

…Летом нормально ловится по мелям и увалам, в пределах хорошей видимости островов для обязательной установки ориентиров. Допустим, та сосна сходится с той берёзой с юга на север, и конец тех камышей – с тем островком с запада на восток. Выходишь по глазомеру на точку, бросаешь кошку, в худшем случае кружанёшь немного – и поймал ставку…

Осенью же частые ветры и постоянно меняющийся уровень воды полностью меняют стиль работы. Поставишь сеть недалеко от острова или не проверив, при первом же, чуть больше среднего, ветре снимай и выбрасывай – забита грязью и корягами. Потому ставиться нужно дальше от берега и «привязывать» местоположение к ориентирам трудно, нужна обязательная подсказка в виде поплавка или пластиковой бутылки из-под питья или даже масел. И чем позднее время, тем такие метки должны быть более заметными, а из-за тяжёлой погоды ставятся всё ближе, иногда даже привязываются просто за перетягу сети.

Так вот, раньше потери таких меток были очень и очень редкими, теперь же почти постоянно. Получается, что, если её кто-то поднял, а метка привязана к дели, ты сеть потерял сто процентов. Если же ты бросил метку как ориентир и её срезали, потеряна ставка на девяносто процентов. Найти двести, пусть даже пятьсот метров сетей в километрах от берега, да ещё обычно вечером, да чаще всего при полу-, а то и метровой волне, почти невозможно.

Когда-то Латок мне рассказывал про отца, который стрелял ориентир как компас, но и то, как я помнил, это было обычно днём…

Короче, метки, а часто и сети, привязанные к ним, стали срезать, что ещё во много раз утяжелило и без того нелёгкую осенью работу.

А вот ставки рыбаков Скотника увеличивались, обозначая свои границы не просто бутылками, а десятилитровыми, ярко-жёлтого цвета канистрами. И эти, видимые издалека буи, совершенно не привлекали внимания баражирующих на красивых «Амурах» рыбинспекторов и даже обходились стороной охотящимися за стадным судаком одиночными тралами.

Мы же, пытаясь миниминизировать риски, лезли за острова, вынужденно сбиваясь в кучу, мешая друг другу и всё чаще сталкиваясь лбами.