Стёртый - Роман Никитин

Корецкая не ответила.

— В Одессе, — продолжила Кейт, — меня обокрали, лишили документов и заставили буквально жить на панели в порту. Потому что я из Донбасса.

Вот тебе. Получи. Как теперь будешь допрашивать? Совесть-то не аукнется, нет?

— То есть в Россию вы поехали из Одессы? — Корецкая спрашивала, будто Кейт только что и не выпрыгивала из штанов своим неожиданным признанием. Она даже выбила Кейт из ритма, эта худая. Она вообще человек, или…

— Да. — Кейт решила, что немного правды не помешает, и на этот раз избежала ошибки. — В Одессе много наших. Мне помогли выбраться. Не бесплатно, конечно. Вы понимаете… — Она улыбнулась, глядя строго в глаза следователю. — Пришлось… отработать. Но зато это был последний раз, когда я продавала себя в оплату чужих услуг.

— Сколько вам было на тот момент?

— Восемнадцать. — Это тоже была чистая правда. — Но я знаю, что выгляжу намного моложе. Это и есть мой… моё уникальное торговое предложение, если хотите.

— Стало быть, сейчас вам…

— Вы видели мой паспорт, — отрезала Кейт. — Сейчас мне девятнадцать. Это правда.

— Да, видела, — кивнула Корецкая. — К слову сказать, паспорт вы совсем недавно получили, верно?

Кейт не ответила, потому что не хотела и не могла — следователь шагнула туда, где Кейт ощущала себя непрочно. И, чёрт побери, никак не удавалось сбить её нюх: Корецкая просто не реагировала на то, что любой нормальный человек счёл бы достаточным поводом перестать мучить собеседника, извиниться и закончить беседу. Или хотя бы увести её в другую сторону.

— Видите ли, в чём дело, Катерина, — Корецкая чуть подалась вперёд, вторгаясь в её пространство. — Паспорт, который вы получили, — это и есть та самая ниточка, что привела к запалу динамита.

— Извините? — Кейт в самом деле не поняла.

— И обычно в таких случаях русскоязычные говорят «простите». — Корецкая улыбалась, словно только что преподала бесплатный урок языка, но честно пытается об этом забыть и не брать платы. — Ваш паспорт — такая же фальшивка, как ваша история. Не от и до, признаю. Вы отлично смешали правду и вымысел. Но кое-что в вашей легенде сделано настолько топорно, что даже ваши актёрские таланты бессильны.

— Это… Простите…

— Да, так лучше, — перебила её следователь. — Но я не о прощении, Катарина. Или Катерина, или как вас там. Я про то, что детство в Александровке — враньё от и до. И что никаких Катерин Щерба там не жило. Как и вообще семей с такой фамилией. Про Одессу не скажу — не знаю. — Корецкая покачала головой. — Возможно, тут вы были искренни. И мне, честно, больно слышать такую… искренность. С деталями. Но это не отменяет того, что ваша легенда в России собрана из фальшивых кирпичей и вот-вот развалится, похоронив под собой и вас, Катя.

Кейт пыталась прийти в себя.

Кейт честно — в самом деле честно! — пыталась вспомнить всё то, чему её науськивали «решалы» Олега, выдавшие фальшивый паспорт с настоящей пропиской. Но… не получалось. Не делалось.

Не решалось.

— Вы сейчас крутите в голове всё, что вам наговорили, — прочитала её мысли Корецкая. — Что надо рассказывать, что не надо. Какие факты годятся, какие следует припрятать. Что можно выбросить из запасника истинных историй. Вот эта, про Одессу, — она же правдивая.

Корецкая откинулась обратно на спинку дивана.

— Я не из фактов, я по глазам вашим вижу, Катя, — сказала она. — А вот, например, прописка в Измайлово — чушь. Вы там и недели не прожили. Как уладили все дела с документами — упорхнули на Цветной бульвар. К Штольцу. А квартира эта — вы там больше даже не появлялись, хоть и забыли свой чемодан. Так ведь дело было?

Кейт хотела дышать — не могла.

Она хотела прямо здесь сдохнуть — и не получалось.

Она бы сейчас всё отдала, чтобы перемотать эту беседу назад, к началу — да чёрт побери, она бы сейчас сняла трусы и дала бы себя трахнуть, лишь бы от неё отстали… но Корецкая явно не заинтересуется. А этот молчун — он вообще ещё не факт, что человек.

— Я права? — спокойно спросила следователь.

— Пять дней.

— Что?

— Пять дней, — повторила Кейт. — Не неделя, а пять дней. Я жила в «Мандрагоре» пять дней. Потом уехала к Олегу. Он как раз выгнал свою предыдущую блядь, потому что захотел меня.

Ругательное слово по-русски получилось у Кейт отлично — она слишком часто слышала его в свой адрес. И там, в Одессе, и здесь — в Москве.

И это слово исчезло, лишь когда в её жизни появился он. Олег.

Корецкая держала паузу, как умелый драматический актёр, — ровно столько, чтобы своим вопросом совпасть по времени с мыслями зрителя.

— А почему не выгнал вас? — спросила она.

— Потому что меня он любит, — ответила Кейт.

Сказала правду.

Потому что вот такая она — её собственная правда. Без которой она теперь сдохнет, едва её оторвут от Олега. И сделает это тощая прокурорша, или как она там представилась…

И тут вступил ОН.

— Прошу прощения, sudarinya.

…

Это было, как если бы заговорил торшер или подсвечник. Кейт даже забыла о существовании ещё кого-либо в помещении, кроме себя и Корецкой.

Но был еще высокий мужчина с ледяными глазами — которые до одури, страшно напоминали ей того моряка в Портсмуте. Ещё с клуба, где Кейт впервые увидела этого странного молчуна.

— Я хотел бы переменить тему, — сказал он.

Голос у него был такой силы, что Кейт готова была онеметь. Навсегда. Просто за то, чтобы он пообещал никогда с ней больше не разговаривать.

Катя подняла глаза.

Это странное sudarinya — что оно значит?

А не похер ли что, Кейт?

А похер, Катарина. Пусть он говорит так ещё! Нет, она требует, чтобы он не затыкался, не замолкал в своём молчании. Потому что от звуков его голоса она… нет, не убежит. Она — вернётся.

Туда, где было плохо.

Но и хорошо — тоже.

Голос тем временем продолжал:

— В клубе, при первой нашей встрече, вы смотрели на меня так, будто увидели призрак. — Мужчина чуть наклонил голову. — Почему?

Кейт молчала. Долго. Очень долго. Она думала. Ну а что она теряет? Пусть лучше считают сумасшедшей. Пусть. Какая разница.

— Вы похожи на одного человека, — сказала она наконец.

— На кого?

Она снова замолчала, и тут подала голос эта легавая сука.

— Катя, вы понимаете, что Олег Германович больше не сможет вам навредить? Я позабочусь об этом.

Это была ложь — пока ещё ложь. Она чувствовала. Кейт