Стёртый - Роман Никитин

— Ольега мне бояться глупо, — сказала она. — Я ему нужна. Я это знаю.

Корецкая промолчала, и это молчание было громче, чем щелчок стартового пистолета. Кейт любила бегать по стадиону «Динамо», куда её иногда приводил Олег, хвастаясь своей «маленькой победительницей». Восхищаясь её спортивной, легкоатлетической фигурой с узкими бёдрами и маленькой грудью. Хвастаясь тем, что он имеет. Во всех смыслах слова.

Да уж… во всех смыслах, но не позах…

И тогда Кейт поняла — она скажет. Потому что иначе взорвётся нахер, и Олега сочтут соучастником теракта. А ей это нахрен не надо.

Она заговорила. Медленно, спокойно, почти безразлично — как говорят о том, что больше не имеет значения.

— Вы похожи на одного моряка. Дело было в Европе. В Королевстве. Два с лишним века назад. В Портсмуте.

Молчун превратился в алмаз.

Корецкая — в гранит.

Ни слова. Ни движения. Две, мать их, статуи.

Кейт же, пожав плечами, продолжила давить себя, как прыщ. Она уже не могла остановиться, хотя видела: Корецкая смотрит на неё как на безумную. Ну и пусть. Она описывала моряка. Его лицо. Его движения. Его манеру стоять и держать кинжал. Его голос — хотя голоса она не помнила. Она рассказала, как он вытащил её из переулка и оставил, едва услышав людей, что спешили на адский вопль Ботлнека. Она рассказала, как моряк ударил насильника ножом — в пах, насмерть. Как спас её.

И ушёл в ночь, чтобы его не повесили за преднамеренное убийство королевского подданного. Может, ещё и приписали бы — «законопослушного».

Там, где законы — для тех, кто может купить тринадцатилетнюю беспризорную.

Корецкая и молчун смотрели на неё, казалось, даже не дыша.

— Он был очень похож на вас, — сказала Кейт, глядя на мужчину. — Я даже подумала сначала, там, в клубе, что это вы.

Она усмехнулась.

О да, как же ей тогда было страшно. Потому что она подумала, что вот сейчас спаситель достанет снова свой кинжал и ткнёт Олега в промежность. Она даже сама почувствовала эту боль — хоть у неё и нет члена и яиц. И вот за это её случайное движение — желание свести ноги — Олег потом и рассердился.

Видит бог, она не хотела его подвести! Нельзя подводить того, кто любит и бережёт! Кто даже трахнуть не решается нормально, по-мужски, потому что знает, как ей больно вспоминать о традиционном сексе.

Только сейчас она заметила, что слёзы — эти предательские слёзы! — текут себе двумя ручейками по щекам.

— Невозможно, — прошептала она.

Подняла взгляд — двое прислушивались к ней. Два чудовища современности — слушали её, шлюшку из девятнадцатого века.

— Это невозможно, — повторила Кейт, поворачиваясь к молчуну. — Вас не могло быть там. Это было двести лет назад. Вы не могли там быть.

…

Молчун встал.

Медленно. Очень медленно. Лицо его по-прежнему ничего не выражало, хотя Кейт казалось, что он просто приказал ему превратиться в камень — как двести лет назад приказал своей руке оскопить Ботлнека.

Мужчина не смотрел ни на Катю, ни на Корецкую. И в таком вот виде пошёл к двери. Шаг. Второй. У самой двери остановился. Обернулся — и встретил взгляд обеих женщин.

— Это был кортик, — произнёс он ровным голосом. — Не кинжал.

Это были последние слова моряка из Портсмута.

Он отвернулся и вышел за дверь.

ГЛАВА XVI. Жива

1

Такси уносило их в ночь. По часам числился ещё вечер, но осень диктовала своё, и за окном стояла уже непроглядная тьма. В салоне было тепло, хоть и не душно, и Бельский изо всех сил боролся с неизбежной в подобных условиях сонливостью. Катя же заснула почти тотчас, едва они выехали из Москвы. Голова девушки сперва покачивалась, затем склонилась набок, и на очередном повороте мягко упала ему на плечо.

Он замер. Катя лишь подтянулась ближе, положила ладонь ему на колено и уснула уже совершенно безмятежно.

Водитель — пожилой, с усталыми глазами и совершенно седыми волосами — то и дело бросал взгляды в зеркальце. В них читалось простое, понятное: «Ну ясно, барин повёз молодую отдыхать за город. Знаем, плавали». И хотя в глазах седого не было ни осуждения, ни назойливого интереса, эти его взгляды отчего-то раздражали Бельского. Не из-за смысла, а потому, что негоже с таким откровенным любопытством заглядывать в чужую жизнь. Видимо, извозчики во все времена одинаковы.

Он отвернулся к окну. Машина уже вышла на широкую трассу, и мимо проносились огни неведомых заведений и построек. Вот, например, что означают эти большие навесы над какими-то тумбами, подле которых застыли в неподвижности другие автомобили? Отчего люди выходят из них и направляются в залитые светом стеклянные павильоны? И навесы поменьше, расставленные вдоль дороги, прикрывающие пустые скамьи — словно для того, чтобы несколько человек могли укрыться от непогоды? Для чего они?

Он вдруг осознал, что за почти уже неделю в этом мире не постиг и десятой доли того, что очевидно любому здешнему ребёнку. И почувствовал себя таким же наивным и невежественным, как тот самый ребёнок.

Катя что-то пробормотала по-английски. Водитель заметил, улыбнулся чему-то и, поймав взгляд Бельского, всё же решился на вопрос.

— Интурист? — Увидев, что Бельский затрудняется, он перешёл на весьма приличный английский и спросил, откуда тот приехал в Москву.

— Я из Санкт-Петербурга, милейший, — ответил Бельский по-русски. — А девица — из английского Портсмута.

— А, ну тогда понятно. — Водитель усмехнулся, и Бельский не стал переспрашивать, что же ему, собственно, понятно.

Дальше ехали молча.

Он снова повернулся к окну, но уже не разглядывал проносящихся огней, а перебирал в памяти события дня — пролетевшие столь же стремительно.

Допросная комната. Девушка Штольца. Её заученные фразы — та самая легенда, которую Корецкая несколькими жёсткими вопросами разрезала на ломти дурно пахнущей лжи.

А потом Катя заговорила о настоящем прошлом. Не о неведомой Бельскому Александровке, а о том, что было раньше: Одесса, Портсмут.

Портсмут одна тысяча восемьсот восемнадцатого года от Рождества Христова. Тот самый, когда его корабль огибал Англию с юга.

Бельский поморщился, точно от внезапной боли. Да, теперь он припомнил. Ту подворотню. Того долговязого насильника, который не отозвался на приличный английский Бельского, а когда тот настоял, бросил девчонку и, как был со спущенными штанами, выхватил нож, намереваясь отмахнуться от случайного моряка.

Бельский ударил, не размышляя. И теперь, случись подобное вновь и окажись при нём кортик, — повторил бы всё в точности. Ибо «не убий» —