Стёртый - Роман Никитин

Та всё ещё стояла на месте.

Оранжевый шарф горел ярким пятном на фоне чёрных брюк, серого пальто и тусклой осенней улицы. Лицо у неё было спокойное — пожалуй, слишком спокойное, чтобы выражать настоящее спокойствие.

Егор шагнул вперёд. Потом ещё раз. Остановился совсем рядом и, сам не зная зачем, протянул ей руку. Рада опустила взгляд на его ладонь, потом снова посмотрела ему в лицо, но руку не приняла.

— И куда мы? — спросила она.

Егор пожал плечами.

— Гулять.

Слово получилось простым. Не «поговорить», не «объясниться», не «разобраться». Просто гулять. Идти рядом, пока не появятся слова. Или пока не станет ясно, что слов не нужно.

— Меня выгуливать не надо. — Уголок губ дрогнул. — Я сама умею.

И посмотрела при этом так, что смысл был ясен без всяких пояснений: давай ты всё-таки не будешь больше выгуливать всех подряд.

Рада ещё секунду смотрела на него, потом всё-таки сделала шаг вперёд. Его ладони не коснулась, под руку не взяла — просто пошла рядом. Не близко и не далеко. Так, чтобы между ними оставалось ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы не делать вид, будто ничего не случилось.

Они шли молча. По той же улице, по которой минуту назад он вёл сюда Катю. Мимо заборов, голых яблонь, пустого магазина. Под ногами блестели лужи. Сумерки уже сгущались, и небо над деревней становилось одинаково серым во все стороны.

Он взглянул на Раду украдкой — и только теперь заметил, что она чуть припадает на одну ногу. Совсем немного, без отчётливой хромоты, но видно.

Она заметила.

— С рождения, — объяснила Рада. — Не обращай внимания. Меня ещё в детстве хромоножкой звали тут. Привыкла. Поэтому и на велосипеде до морозов.

Егор дёрнулся было что-то сказать — какое-нибудь обычное человеческое утешение, уже готовое вылететь изо рта и потому заранее глупое, и удержался. Видимо, и это она тоже заметила.

— Не волнуйся, на скорость не влияет. Побегу — не догонишь.

Он невольно засмеялся. И она тоже — тихо, коротко, но уже без той ломкой натянутости, что была в начале. И так они и пошли дальше по осенней деревенской улице — не под руку, не вместе, но рядом.

ГЛАВА XVII. Дуэль

1

На кухне было тихо. Не в деревенском смысле — не той глухой, ватной тишиной, что бывает лишь вдалеке от городов, — а в домашнем: чуть гудел холодильник, тикали настенные часы, ветер изредка трогал голые ветви за окном.

Егор с Катей не вернулся — как Бельский, собственно, и предполагал, когда молодой человек покинул дом. Наверняка юнга умчался по зову сердца, и дай Бог, чтобы зов этот был в самом деле и душевным тоже, а не только лишь плотским. В любом случае, за молодого человека он был спокоен. То немногое, что успел понять Бельский о продавщице из райпо во время их краткой встречи, когда он закупал провизию, говорило ему: Рада — человек, безусловно, непростой и в чём-то даже жёсткий, но вредить влюблённому в неё Егору не станет. Да и фраза фельдшера Петра это подтверждала: «уж с Радой-то вашему парню ничего не грозит».

А вот с Катей — не приведи Господь ей сойтись с Егором поближе — грозило бы. Не то чтобы Бельский воспринимал её как врага. Просто было в ней столько всего намешано, что трудно поверить, будто она сама способна в этом разобраться. И уж тем более не осилил бы этот узел боли молодой, чистый и по-хорошему ещё наивный юнга.

Катя сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и медленно пила чай из большой кружки с отколотой у ручки эмалью. Она держала её обеими руками.

Бельский стоял у плиты и, не оборачиваясь к гостье, переворачивал на сковороде ломтики хлеба, сперва вымоченные в молоке с яйцом и мёдом, а затем брошенные на обжарку. Гренки шипели и плевались маслом, и от сковороды шёл совершенно земной, простой и понятный запах.

Катя, по-видимому, следила за ним со своего места, потому что в тот самый миг, когда он изрядно передержал гренку в масле, заметила:

— Вы хлеб сожжёте.

— И жжёный хлеб едой зовётся, — ответил он.

Катя не отреагировала. Возможно, попросту не поняла оборота, и он перевёл выражение на английский — насколько позволяли его познания, — а напоследок объяснив, что имел в виду отнюдь не гренку.

— Очень хорошо, — отозвалась Катя, но на родной язык не перешла. — Учитель-англичанин?

— Нет, к сожалению. — Бельский улыбнулся, и хоть Катя не могла видеть улыбки, но наверняка расслышала её в голосе. — Англицкой речи меня обучали в Адмиралтействе. Некоторое время старшие чины видели во мне хороший задел для дипломатической службы.

— Но вы стали простым моряком.

— Да, простым моряком.

Катя сделала ещё несколько глотков. Бельский буквально спиною чувствовал, что она хочет задать следующий вопрос, но то ли не решается, то ли опасается сказать лишнего.

Он сбросил очередную пару гренок на тарелку, и Катя наконец решилась.

— Так почему же не дипломатом?

— Не хотелось с чёткою целью лгать людям, чья вина лишь в том, что их страна — наш противник, — объяснил он. — По мне, так враг должен находиться на линии горизонта. А не на светском приёме в Букингемском дворце.

Катя промолчала несколько секунд, обдумывая услышанное. Послышался звук чашки, опущенной на стол.

— Your passage concerning the foe upon the horizon is, no doubt, finely wrought, — произнесла девушка. — Yet, pray, is it not an excess of vanity to place the Russian fleet upon an equal footing with His Majesty’s Navy? You must surely apprehend that the Royal Navy, should it come to blows, would crush you with as little ceremony as one might a troublesome fly*.

* Ваш пассаж про врага на линии горизонта, без сомнения, красив, но не слишком ли великое самомнение вы демонстрируйте, ставя русский флот на один уровень с Британским? Вы же понимаете, что Королевский флот, случись что, раздавит вас, как муху?

Бельский едва не уронил гренку мимо тарелки, и хорошо, что Катя этого не заметила. Ибо и лица своего он удержать не смог — пожалуй, впервые с того мгновения, как выбрался из строительного котлована и увидел попирающие небосвод исполины Москвы-Сити.

Потому что Катя — возможно, сама того не ведая — только что разорвала в клочья собственную легенду об оборванке