Стёртый - Роман Никитин

не переспросить. Даже не скосить взгляда. Ибо в самом звучании последнего слова он явственно расслышал такой сильный страх, что тот перекинулся и на него.

— Благодарю, — кивнул он Катерине, поднялся из-за стола и направился к ванной комнате.

Уже на пороге бросил короткий, почти незаметный взгляд на девушку. Катя не заметила: она сидела в уверенности, что Бельский ушёл за телефоном и без него не вернётся, а потому ослабила самоконтроль — и прикусила губу.

«Стало быть, либо ванная, либо телефон», — подумал он, заходя в уборную.

Там не обнаружилось ничего, что могло бы вызвать фрустрацию Катерины. Она в этом мире куда дольше Бельского, не кранам же с водою удивляться! Тем более что здешние имели запорные вентили и работали безо всякого технического волшебства.

Телефон? Возможно. И скорее всего — именно он.

Но и здесь тайною не пахло. Её собственный мобильный аппарат со стеклянным экраном — как у Егора и у большинства москвичей вообще — Катерине более недоступен. Он остался в канцелярии Корецкой, вместе с фальшивым паспортом девушки. Бельский не уточнял отчего бы их не вернули, но Алиса Валерьевна наверняка знает, что делает.

Возможно ли, что именно от этого Катя сжалась при слове «телефон»? Да, может быть. Но вероятность невелика.

Но отчего же тогда…

Он поднял с раковины свою трубку и по привычке проверил список входящих звонков — он всё ещё ждал ответа от Корецкой касательно расследования по делу Левитана.

Новых входящих не было.

Зато был исходящий. Один-единственный. На неизвестный Бельскому номер — куда он позвонить определённо не мог, даже пребывая в расстройстве ума.

Бельский против воли улыбнулся: вот, стало быть, причина. Понюхал бугорки наборных клавиш — ничего. Перевернул аппарат и принюхался уже к шершавой, тёплой наощупь поверхности корпуса.

И улыбнулся вторично, пообещав себе непременно помолиться за упокой души старого дознавателя Крюкова. И свечку ему в местном храме поставить.

Вернувшись в гостиную, он застал Катерину в прелюбопытнейшем виде: стоя пред ним, с безвольно опущенными руками, с распущенными волосами, что рыжеватыми струями стекали ей на грудь… ну и всё. Иного покрова на девушке не имелось. Сброшенная одежда лежала на полу, придавленная обувью.

Бельский вздохнул и достал из кармана телефон. Картинно повращал в руке, затем столь же демонстративно понюхал заднюю стенку.

— В доме, конечно, жарковато, — произнёс он. — Но не настолько, чтобы пренебрегать приличиями, должными быть у уважающей себя женщины.

Катя молчала — сие было дурным знаком.

Но и не продолжила делать глупости — а это уже знак добрый.

— А кто сказал, что я себя уважаю? — тихо, с лёгкой хрипотцой отозвалась она. — Это Кейт у нас по части уважения.

Бельский понял, что положение куда сложнее, нежели представлялось ему поначалу.

2

Моряк ушёл, оставив её в комнате — уже одетую.

И закрыл дверь снаружи. Не оставшись. Даже случайно не коснувшись. Но и дверь на ключ не заперев.

— Сука.

— И не говори. Говнюк. Ты перед ним вся, а он…

— Не он. Я.

— Ты о чём, Кейт?

— Что я устроила… разделась, как последняя… как всегда. Как умею… я ничего больше не умею!!!

— Ты умеешь спасаться. Ты спасала нас столько раз, что я даже…

— Прекрасно. Просто прекрасно. Он смотрел меня, как на больную.

— Это он больной. Ты предложила забыть всю эту словесную мишуру. Он — самец. Он должен был. Не стал — значит не встал! Значит…

— Хуже. Всё хуже. Он понял.

— Нет. Не мог понять. Никто не сможет, Кейт. Мог бы — взял бы. Все берут.

— Да… все берут. Я тоже беру… у всех…

— И правильно. Иначе — возьмут тебя. За волосы. За руки. За шею. За цену. За жалость, за право на сильного. За «это же мужское». За…

— Этот бы не стал.

— Господи, Кейт. Что с тобой не так? Ну и ладно, что не стал. Хотя обидно, конечно…

— Перестань. Не надо. Господи, заткнись же!

— Я заткнусь. Тебе легче будет?

— …

— Он такой же, как все. Только хуже. Те хоть палками своими тычут, а этот — глазами. Смотрит, как шкуру снимает. Он тебе только что в душу вставил, не в…

— Перестань! Перестань, немедленно!

— А то что?

— А то, что может, мне понравилось! Потому что он не жалеет! И как он зашёл в душу — может быть, я только этим теперь и удовольствие получаю!

— Мазохизм.

— Нет.

— Да он просто долбанный ублюдок, Кейт. Его эта тощая отдрессировала, наверное. Может, они здесь…

— Я не слушаю. Я не слушаю. Я не слушаю.

— От себя не спрячешься. Я единственная, кто позволяет тебе не порезаться в ванной. А было же, помнишь? Была попытка! Не засчитанная, ха-ха-ха!

— Уйди, я прошу тебя…

— Теперь просишь, ха. Ну ладно, уже лучше.

— Нет, не лучше.

— Ты знаешь, что со мной — всегда лучше. Сиди. Тяни время. Жди Олега. Ты всё правильно сделала.

Она упала на чужую кровать.

Ждать Олега. Смешно. Её прочитали. И уж точно теперь не будут сидеть, сложа ручки в ожидании людей Штольца. Она это чувствовала.

3

Штольц стоял у окна и смотрел на Цветной бульвар. Зрелище кипучей Москвы его успокаивало, и вот — да, нужно успокоиться. Потому что есть повод. Потому что сердце. Врачи рекомендуют вообще не нервничать и перейти на работу поспокойнее. Перейдёт. Обязательно перейдёт. Еще без малого шесть лет, и почётная пенсия, а за ней — собственный бизнес. Без понтов и пафоса, без тёрок и разборок, без какого-либо беспокойства. Свечной заводик, так сказать. Уже всё почти готово. Осталось только досидеть эти чёртовы шесть лет…

Он отошел от окна и снова поднял со стола телефон. В третий раз набрал номер — и в третий раз услышал, что абонент недоступен. Очень хотелось швырнуть телефон в стену, но он сдержался, аккуратно вернул на стол и опять подошёл к окну. Начал считать степени числа двойки, как однажды велел инструктор по стресс-менеджменту. Добрался до четырех килобайт, когда понял — нет, так просто не рассосётся. Катя не позвонит, сообщив, что забыла пауэрбанк и телефон сел, а она гуляет по Патриаршим…

Штольц обогнул стол и сел в кресло, взял другой телефонный аппарат — служебный, и выбрал контакт. Звонок.

— Я знаю, что ты дежурный, — произнёс он вместо приветствия. — А я Олег Германович. Спасибо, тебе тоже не хворать. Дай-ка мне оперативного. Спасибо, жду.

Он включил громкую связь и положил телефон на стол. Потянувшись, достал с края столешницы личный и посмотрел, нет ли чего