Шпионское грузило - Лен Дейтон

восемь лет у нее не было возможности надеть его. Гретель худенькая застенчивая женщина лет примерно пятидесяти, с седеющими волосами, которые, скорее всего, были специально подкрашены и завиты для этого вечера.

Блюда были выше всякой похвалы. Приятель Ренна, увлекавшийся охотой, всегда преподносил ему ко дню рождения солидный кусок оленины. Замаринованная в вине, с травами и специями, она превратилась в сочные бифштексы, которые были как нельзя кстати в прохладный берлинский вечер.

Вечеринка и в самом деле была довольно любопытна, хотя и отмечена некоторым напряжением, которое ни в коей мере нельзя было отнести на счет того, что Фиона порой не слишком свободно владела языком. Ритуал поздравлений, казалось, был хорошо отрепетирован, и даже когда часть бутылок уже опустела, Фиона не заметила, что гости расслабились, словно все они старались произвести на нее самое лучшее впечатление.

Среди тех, кто сидел за столом, были дочь Ренна Кати с заметной беременностью и ее озабоченный муж, работавший на одной из тех теплоэлектростанций, которые загрязняли берлинский воздух. Феликс, обросший бородой брат Губерта Ренна, был отставным пилотом гражданской авиации, ветераном испанской войны; он уже разменял седьмой десяток. Здесь же находилась супружеская пара, работавшая клерками там, где и Фиона с Ренном, а рядом с Фионой сидела добродушная англичанка по имени Миранда. Ей, как и Фионе, было тридцать с небольшим, и она говорила с легким акцентом, свойственным уроженцам Лондона и тем, кого по ошибке принимают за них.

— Необычное имя, — сказала Фиона. — Вам, наверное, уже надоело слышать об этом.

— Я сама его выбрала. До замужества я была актрисой. Это мое сценическое имя. Я столкнулась с ним, еще когда играла в «Буре» во время учебы. Я была этакой ужасной маленькой задавакой.

— Имя приятное.

— Здесь оно, конечно, никому уже не кажется необычным, да я и сама привыкла к нему.

— Вы были актрисой в Англии?

— Да. И довольно неплохой. Я должна была бы продолжать свою карьеру, но тут мне уже стукнуло тридцать лет, а мне все не удавалось получить достойную роль в Вест-Энде. Мой агент решил уйти в отставку. А тут в меня влюбился мой будущий муж, и я вышла за него замуж. Вы же знаете, как это бывает. Он проводил отпуск в Англии и остановился у моих знакомых.

— И он привез вас в Берлин?

— Я была членом партии с восемнадцати лет, так что я не могла поддаться на капиталистические соблазны Голливуда, верно? А у моего повелителя были друзья на киностудии Бабельсберг, и я припомнила: это же студии УФА, Джозеф фон Штернберг, Эмиль Яннингс, Грета Гарбо, Марлен Дитрих. Ух! И мой вундеркинд гарантировал, что там для меня будет вдосталь работы.

— Так и оказалось?

— И понять не успела, как сразу же забеременела, так что после нескольких ролей на один день, когда я играла на ТВ англичанок или американок, я стала искать другую работу. Пришлось заниматься какими-то дурацкими халтурами для разных правительственных учреждений, объявлениями о путешествиях и тому подобной чушью. А потом мой муж умер.

— О, прошу прощения. Чем он занимался?

— Пил не просыхая.

— Ах, вот как, — сказала Фиона.

— Родился маленький Клаус. Я справляюсь. У меня есть квартира, и я получаю приличную пенсию. И если тебе довелось стать вдовой с ребенком, то, считаю, ГДР — лучшее место для обитания.

— Наверное, так и есть.

— Вы замужем?

— Я оставила мужа, чтобы перебраться сюда, — ответила Фиона. Таков был ее стандартный ответ на подобные вопросы, но ей по-прежнему было трудно произносить эти слова. В памяти у нее неизменно стояла картина: Бернард в окружении двух малышей, сидящих за столом и поедающих размороженный обед в тот вечер, когда она впервые встретила Гарри Кеннеди. Как она ужасно тосковала по ним!

— Да, Губерт рассказывал мне, что вы пожертвовали всем ради своих убеждений. Это просто потрясающе. У вас божественные духи. Порой мне кажется, что хорошая косметика и духи — единственное, чего мне не хватает. Как они называются… если вы позволите осведомиться?

— О, конечно. «Арпедж». Я как-то не привыкла к этим новым названиям. Ваш муж имел какое-то отношение к семье Ренн?

— «Арпедж», ну да, конечно. Губерт — крестный отец моего малыша Клауса.

— Понимаю.

— Ну, не настоящий крестный отец, а эрзац, который у них так называется.

— Namengebung, — сказала Фиона. То была светская церемония, разрешенная коммунистическим режимом.

— Ваш немецкий — просто фантастика, — сказала Миранда. — Потрясающе, как вы им владеете. Хотела бы я, чтобы мой немецкий был бы хоть наполовину так хорош. Когда я слышу, как вы болтаете, я просто начинаю завидовать вам.

— Мне очень нравится ваш немецкий, — сказала Фиона.

— Да, болтаю я довольно бойко, но не понимаю и половины того, что выдаю. — Она рассмеялась. — Можно себе представить, какие у меня были сложности на первых порах.

Феликс, брат Губерта, поднялся, чтобы произнести тост. «Сект» был разлит по бокалам, и торт разрезан. Торт был создан немцами, и в нем нашли место и суфле, и спагетти, и все прочее, чтобы отдать должное европейским соседям. Праздничный торт на дне рождения Губерта Ренна полностью соответствовал этой доктрине. Он был столь огромен, что даже один его ломтик был чересчер велик для Фионы.

Феликс, худой костлявый старик с аккуратно подстриженной бородкой, чувствовалось, был опытным оратором и веселил компанию минут пять, прежде чем перейти непосредственно к Ренну.

Когда празднование закончилось, все вышли полюбоваться на сияющую Луну. Легкий ветерок шелестел в листве деревьев, и сюда не доносилось никаких звуков, кроме далекого гула самолета. Феликс Ренн уточнил, что это ночной рейс из Берлина на Варшаву.

Отклонив предложения подвезти ее на машине, Фиона пешком направилась на станцию Грюнау. Она обнаружила, что возможность прогулок стала одной из компенсаций условий здешней жизни. Тут женщина могла спокойно прогуливаться по пустынным улицам, не боясь подвергнуться нападению или оскорблениям; и даже эти городские кварталы, расположенные относительно недалеко от центра, утопали в зелени, напоминавшей сельскую местность.

Жизнь в одиночестве в чужом городе с трудом давалась Фионе. Она пыталась убеждать себя, что подобное существование дает ей возможность углубиться в размышления, чего у нее никогда не бывало раньше. На деле же одиночество постепенно уступало место подавленности: ее посещали приступы черной меланхолии — не тот упадок духа, что называется депрессией, а тот, которому нельзя подобрать истинного названия. На Фиону то и дело наваливались периоды жуткого отчаяния и отвращения к себе, из которых она очень медленно выходила. И как у большинства психологических страданий, корни их крылись в реальности. Она ужасно чувствовала себя