За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— Тьфу, черт, и правда. Старею, что ли? — Алексей засмеялся. — Ты, парень, на кровавого бандита не похож.

— А я и не кровавый… Я ни одной души не загубил! Вот ей-богу, — он истово перекрестился.

— Не загубил — не попал бы…

— Из-за девки…

— Не поделили?

— Не поделили, — тяжело вздохнул Прошка. — За активиста вышла… Тут «батька» нагрянул со своими парнями. Я спьяну-то и увязался за ними. Они меня тряпки сбыть послали на станцию в Анну… Вон с ним, — он кивнул головой в сторону чернявого.

— А ты поплачь… Может, полегчает, — зло стрельнул глазами тот. — Расквасилась, баба!

Прошка покраснел, буркнул про себя:

— Связался с кем… Гады! Им то что… кулачье проклятое. А вот тут… припухай…

— И увязался ты за куркулями? — поддразнивал Алексей.

— Шкура барабанная, — с ненавистью выдавил чернявый. — Дерьмо! Бил таких и бить буду!

— Отгулял свое, — спокойно бросил Прошка. — На Соловки пойдешь или к стенке поставят.

— Вместе пойдем… Там тебя запрягут в тачку…

— Ну и пусть. Не испужал. Привычный я. А вот тебя согнет она… тачка-то… Гы-ы! — Прошка доверчиво посмотрел на Алексея. — Правда ведь?

Алексей глаз в глаз чернявому, хитро подмигивая:

— Что ты скажешь, красавчик?

Тот сверкнул шалым глазом, пропел:

Мы работы не боимся, на работу не пойдем… Черти пусть горбатятся на ней…

Это уже явно налетное, тюремное. Чернявый старался подражать таким, как Мизгирь. Часто употреблял блатные словечки, значение которых едва ли понимал. Одно сочилось из его нутра натуральное, не наигранное: ненависть к советским порядкам, тоска по прежней вольготной жизни сына состоятельного хуторянина.

Прошке претило его показное ухарство. Он еще не верил, что простой деревенский парень может стать жуликом, отпетым уркаганом без роду, без племени.

Алексей понимал Прошку и в душе сочувствовал его страданиям. Но ему нужен был Шванов. Надо сблизиться с ним. Алексей делал вид, будто не замечал его в камере. Как-то далеко за полночь он тихо слез с нар и, сделав вид, будто чем-то озабочен, стал ходить по ка-мере.

Он видел, что чернявый не спит и наблюдает за ним. Алексей продолжал старательно вышагивать из угла в угол.

Где-то за окном, забранным решеткой, гудела вьюга. Тускло светила лампочка. От деревянной параши несло псиной. Было прохладно.

Неожиданно поднялся Шванов.

— Гуляет? — кивнул он на окно. — Сейчас милое дело в крытом овине, да с горилкой… Эх!

— Успеешь… Нагуляешься… Какие твои годы! — весело подмигнул ему Алексей.

Они присели на нижних нарах.

Хлопнув его дружески по коленке, Алексей озабоченно проговорил:

— Завидую тебе. Дело пустяшное. Открутишься и снова на волю.

— А у тебя?

Алексей махнул рукой. Вздохнул. Промолчал.

— Я знаю, — тихо прошептал чернявый. — Ты… Каин… Да?

Алексей резко вскинул голову, схватил парня за грудки, притянул к себе и жестко, сквозь зубы:

— Ты, пикнешь… Утоплю в параше! — Потом оттолкнул легонько от себя, приглушенно как-то рассмеялся. — Чокнулись в тюряге на этом Каине. Путаешь, парень.

— Нет, правда? — чернявый во все глаза смотрел на Алексея восхищенно, преданно.

— Заткнись… Услышат.

— Да они ж знают. И староста, и тот, халява деревенская…

— Говори, — г приказал Алексей.

— Когда тебя не было, из соседней камеры постучали… Староста слушал… Кружку подставил к стене и слушал.

— Ну?

— Васька Каин, говорят, у вас… Неопознанный.

— Тсс…

Чернявый испуганно посмотрел на «волчок» и продолжал шепотом:

— Скажите, говорит, ему, что его продала Красуля.

— Сука! — вырвалось у Алексея. Он вскочил. Но тут же хохотнул и сел обратно. — Да ты знаешь, кто такой Васька Каин?

— Слыхал…

— Слыхал! А я с ним не одну хазу завалил. С десяток нэпмачей по миру пустил… Он правой рукой Мишки Япончика был в Одессе… Ах, Одесса-мама!.. — И вздохнул: — Нету больше Васьки Каина… Шлепнули, гады. Нету и не будет. Культурный был человек. Джентльмен. А на пулю шел, как к марухе на свидание. Это о нем Максим Горький сказал: «Человек с большой буквы». Да-а… — И, словно спохватившись: — Как хоть нарекла тебя мама? Живем в одной горнице второй месяц, и не знаю… Ты мне нравишься, парень. Есть в тебе такая нашенская закваска.

Чернявый смутился. Глаза его вспыхнули.

— Колькой зовут. Шванов я по родителю. А родитель… Родитель-то, — он захлебнулся от волнения, тяжело задышал, ноздри его задрожали. — Четыре орловских жеребца… на выезд. Только один Буран чего стоил.

— Жеребец?

— Мгм. Начальник милиции ездит теперь.

— А отец?

— Известно… Сосланый…

— Как же ты?

— А я с поезда ушел… Слушай! — оживился вдруг Колька. — Люблю таких парней, которым сам черт не брат… Можно мне назваться… Ну будто Колька Мститель… а?

— Что будешь делать? Воровать?

«Мститель» поморщился.

— Не лежит душа. Мне бы головы на бок этим активистам или мильтонам сворачивать. Жечь, крушить-намертво всю эту сволочь!.. Потому как обиду незалечимую имею здесь, — он стукнул себя кулаком в грудь. — Лежу вот. Закрою глаза, а передо мной наш хутор у речки. Солнце. Цветы кругом. А тут Буран еще жеребенком был… Ластится ко мне. И как подумаю, что он в упряжке начальника милиции теперь — хоть на стену, ей-богу!

— Ничего. Потерпи. Может, удастся вырваться. Свидишься с тем начальничком. Потолкуешь по-своему.

— Ого! Еще как потолкую! — Колька свел тугие черные брови, на скулах забугрились желваки. — Разрисую так, что родная мать не признает.

«Этот разрисует… Сволочь отпетая… Интересно, поверил или нет, что я не Каин?»

Неожиданно спросил:

— Так, говоришь, выдала Красуля?

Чернявый недоуменно расширил глаза, кивнул головой.

«Пусть думает, что хоть и слушал его, не признал за собой Каина, а вот вдруг нечаянно проговорился. Пусть. Так лучше».

— Она… Так сообщили, — обрадованно кивнул Колька.

Алексей сделал равнодушное лицо. Зевнул и как можно спокойнее бросил, поднимаясь:

— Не по адресу… А впрочем, черт с ними. Давай спать…

Колька охотно согласился. Ложась, Алексей поймал на себе торжествующий взгляд «мстителя». «Нет, поверил. Этой Красулей выдал себя… Ну и отлично. Надо солидней держаться. За спиной такая слава бродит, а ты бы перед ним зеленым выложился!.. Усомниться мог. А так покрепче узелок будет. Отрицай и незаметно проговаривайся».

…Прошло еще дней десять. Дважды за это время Мизгиря вызывали к следователю, и всякий раз возвращался он в камеру беззаботным. Иногда приносил махорку. Угощал всех. Похоже, дело его шло так, как надо было — по мелочам. К Алексею лип, угодничал, юлил перед ним, цыкал сердито на «деревню», когда те затевали очередную свару между собой.

А «деревня» явно раскололась. Прошка тяжело переносил камеру. Страдал в открытую о воле, вслух клял себя за свою необдуманную горячность, толкнувшую очертя голову на преступление. В округлых плечах его, крутой груди чувствовалась большая физическая сила. Своего напарника, красивого,