За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— Меня?! Ну да… Понятно.

— Во время этапирования вы все трое сбегаете… Будь осторожен. Конвоиров мы предупредили, но чтоб ни одной жертвы. Кстати, винтовки будут не заряжены.

— Ясно.

— Подготовь к побегу обоих — Фетисова и Шва-нова.

— Все ясно, Виктор Петрович… Но этот Прошка…

— Какой Прошка?

— Фетисов.

— Что там?

— Он не бандит.

— Кто же он?

— Фетисов мог не говорить всего на следствии, но он случайный человек в банде.

— Посмотрим. У тебя есть что-нибудь существенное?

— Существенное? — на миг растерялся Алексей. — Нет, ничего существенного… Но он не бандит. Это точно!

Бобров усмехнулся. Закурил свои «Сухумские».

— Ты тоже поэт!

— Нет, Виктор Петрович. Этот человек действительно запутался. Он безвредный сейчас, честное слово!

— Хорошо. Посмотрим.

А за окном по-прежнему тяжело всхлипывала флейта, ухали басы. Молодой город молчаливо вливался в процессию, запрудил всю площадь, все прилегавшие к ней улицы и проулки.

«Может, и Гранька с ними?» — толкнулась мысль. Он спросил об этом Боброва. Тот отрицательно качнул головой.

— От койки до койки пока его дорога. Очень слаб. Провожая, Бобров сообщил о Мизгире:

— Признал тебя за Каина. Сам заявление сделал.

— Я ожидал этого. Значит, предал? — улыбнулся Алексей.

— Будешь знать наперед, с кем дружбу водить…

— А что о нем нового?

— Амба. Полная картотека. И у белогвардейцев верой-правдой служил, и в бандах побывал. Мелкая кража — инсценировка. Почуял крах. За ним по пятам и ростовские товарищи шли, и из Курска подбирались. В общем, как говорят охотники, огортапили, обложили бандюгу.

— Одним гадом на белом свете меньше будет, — с ненавистью произнес Алексей.

Возвращался Алексей в камеру на третьи сутки. До этого в комнате отдыха они встретились еще раз с Пановым, Тот рассказал, как хоронил город Наташу.

— Отца знаешь ее? Мироныча? — спросил Алексей.

— Знаю. Чугуев Степан Иванович не отпускал его от себя. Окаменел старик…

— Если б ты знал ее, — выдавил со стоном Алексей. — У нее и с отцом, как с товарищем, отношения были. Все просто, все ясно… Такая Наташа…

— Мы на войне, Алеша, — посерьезнев, сказал Панов.

— Боюсь я теперь за себя. Могу стукнуть этого в камере.

— Не шали. Я отправляюсь в Анну завтра. Буду сапожничать там на рынке в райцентре Панино. «Скорый ремонт» открываю.

— Слышал.

— При первой же возможности держись моей связи.

— Понял.

— Если от тебя человек будет, запомни пароль: «Ане согласитесь ли вы пошить мне хромовые сапоги?» Отзыв: «Только из материала заказчика».

— Запомнил.

— Ну, а теперь до побачения, как говорят запорожцы.

Они обнялись.

Мизгиря Алексей не застал в камере.

— Сегодня ночью вызвали с вещами, — рассказал Шванов, настороженно всматриваясь в лицо Алексея. — Распрощался весело, даже пайку свою Прошке отдал. Лагерная, говорит, с довеском будет. В суд, что ли, его?

— Может, и в суд, — устало произнес Алексей, забираясь на нары, — дело-то кажется, у него плевое…

Шванов обеспокоенно захлопотал:

— Не сердись, браток, заболтался. А ты ведь жрать небось — как та порося, которая от матки отбилась. Там ведь, в карцере, триста граммов!

Он достал из своего мешочка пайку ржаного хлеба.

— На, сэкономили мы тут с Прошкой… Ешь. Ешь.

— Правда, ешь, — поднялся на локте Прошка. И, расширив телячьи свои глаза, с затаенным страхом: — А что, это правда, что в том самом карцере, черт бы его батька, холодное поддувало устроено? А может, брешут?

— Брешут, — отозвался, вздыхая, Алексей. Взял пайку. — А за это спасибо.

— Ну я же говорю! — воскликнул Шванов, бросив насмешливый взгляд на Прошку. — Какая им выгода чахоточных плодить!

— Тут этот Мизгирь рассказывал, как ему довелось и в трубе какой-то стоять, — продолжал, успокоившись, Прошка. — Стоишь, говорит, на решетке, а из нее ветродуй холодный так и шпарит. А труба такая: туда шаг и сюда шаг, а потолка совсем нету.

Шванов выжидательно посмотрел на Алексея. С губ его вот-вот готово было сорваться презрительное «Тоже скажет!», но вместо этого:

— А ты что, нашкодишь против власти и христово яичко просишь к празднику?

Шванов смутился. Прошка же победно посмотрел на него.

— Значит, есть. А что? И верно! И пусть!

Алексей подлил масла в огонь:

— Власть-то она, может, и действительно народная… Да народ-то разве дурак? Он завоевывает, крови своей не жалеет за новую жизнь, а ты рушишь все… Покою не даешь ему. Да нас таких…

— Ну и черт с ним! — вспыхнул Шванов, и бешеные искры заметались в его глазах. — Я тоже хотел жизни настоящей, а мне не дали ее… Пусть хоть труба, хоть петля — все равно пойду! Мне теперь без останова идти.

Прошло еще несколько суток. Вдруг стало известно, что всех троих заключенных отправляют на станцию Анна на доследование и очные ставки.

Ночью Шванов признался:

— Тебе того милиционера зря мажут, Каин. Я шлепнул его, приму на себя.

Алексей усмехнулся.

— Не знаю, о каком ты милиционере калякаешь, и это очень мило с твоей стороны, но тот, что я шлепнул, — он мой…

— Так значит…

— В том и дело. Не в ту хазу попал. Он руку под подушку, его и… Давнишнее дело раскопали.

— Слушай! — загорелся Шванов. — А что, если дорогой попытаться…

— Тсс… Прошке — молчок.

— Верно. Продаст, шкура. Скурвился он, по-моему. Значит…

— Я давно хотел предложить тебе.

— Все. Зарубил, — твердо бросил Шванов.

— Лучше это сделать в поезде, — предложил Алексей. — Смотря сколько конвоиров будет… Думаю, не больше двух.

— Из тюремного вагона не уйти, — усомнился Шванов.

— На таком расстоянии отдельных вагонов не цепляют. Это твердо.

— А если пехом, да впереди и сзади — конные?

— Далековато пехом-то. Да и не безопасно. Места-то ваши. Так ведь?

— Наши! — загорелся Шванов. — Могли бы и отбить. Вот бы здорово!

«Во вражина! — подивился его ненависти ко всему советскому Алексей. — Этот пойдет… Лютый волк… лютый. А все же побаивается».

— Ладно, — примиряюще сказал Алексей. — Дай-ка воды!

Шванов подал ему глиняный бокал. Рука его вздрагивала. Алексей глотнул воды и, отдавая бокал, весело подмигнул:

— Что, скребет?

— А-а, мне все едино! — отмахнулся Шванов.

— Не-нет, видно, заскребли кошки, — засмеялся Алексей. — А ведь липу сказал я тогда про это поддувало и прочие казни.

— Я ж знал, не может такого! — повеселел Шванов. — Это ж не ранешние палачи.

«Подлая тварь. Знает. Надеется на хорошее к себе отношение, — проплыла мысль. — Ас ним нелегко будет. Как-то, интересно, поведет себя Прошка? Они, кажется, так и не примирились. Может, не тревожить его? Как бы не помешал… Не сорвал операцию».

Поздней ночью в камеру вошел молодой коридорный надзиратель. За дверью стояло еще три таких же молодых человека.