За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— Ты из банды Болгова? — тихо спросил коридорный.

Алексей приоткрыл глаза, узнал одного из комсомольцев охраны. «Что ему надо?» — подумал он.

А тот уже скомандовал.

— Выходи!

— С вещами? — насторожился Шванов.

— Так выходи!..

За ними закрылась дверь.

Алексей рванулся к ней. Прижался ухом. Сначала он расслышал тяжелые вздохи. Так обычно человек колет дрова — с придыхом, потом приглушенные грубые голоса: «Ты болговец, гад?» — «Да?» — «Хотя бы…» — «Ах ты, сволочь!»

«Что они задумали, идиоты!» — возмутился Алексей и забарабанил кулаком в дверь. Звякнула щеколда, и в камеру, будто куль муки, полетел прямо с порога Шванов.

— Ты еще получишь свое за Наташу, бандюга!

«Дураки, какие ж дураки! — схватился за голову Алексей. — Так ведь и срок заработать недолго. Тьфу, идиоты… Вот потребует прокурора, скажет, угрожали расправой и — крышка. Перед законом ведь все равны».

Шванов тяжело сел на полу. Отплевывался молча. О чем-то думал. В глазах напряжение. Неожиданно спросил:

— Какая такая Наташа? Кто она есть?

Алексей пожал плечами. Потом, будто спохватившись:

— Ну уж, наверно, не из притона. Активистка, может. — Безразличный тон с трудом давался Алексею. Где-то на сердце билось злое, мстительное.

— Ну, за ребят своих и пострадать не страшно, — задышливо пробормотал Шванов, пытаясь улыбнуться. — Может, стукнули ту активистку? Одной сукой меньше. Ничего! Дождемся и мы своего праздника! Дождемся!..

— Но ты-то здесь при чем? — подал голос Прошка.

— За дело, — огрызнулся Шванов. — Я — болговец. Не тебя же стащили с нар, куль вонючий.

— Я б на месте этих парней не выдержал — дал бы тебе припарочку, — презрительно усмехнулся Прошка. — Век бы не забыл. До девчонок добрались, герои! Тьфу!

— Ну-ну, — зло метнул глазами Шванов. — Видно, заслужила. Не крутись под рукой!..

Алексей смочил в воде платок и подал его Шванову.

— Прикладывай ко лбу, полегчает. Струхнул ведь? — насмешливо бросил он и подмигнул Прошке. Тот откровенно рассмеялся. Шванов швырнул платок к порогу, сбычась, молча полез на нары.

Наташа… Перед глазами Лешки — столярный цех депо. Посредине — на кирпичном пьедестале — огромная железная печка. Ребят собралось со всех цехов — не протолкнешься. Сидели на скамьях. Некоторые забрались на подоконники. Сидят бьют пятками о стену. Семечки лузгают. Лешка протиснулся вперед. Присел на одно колено. Прямо перед ним — стол, накрытый красной материей. За ним — стриженная в кружок, в комсомольской юнгштурмовке девушка.

— Ишутина Наташа, — сказал сосед справа. — Дочка машиниста Ишутина. Из горкома она, комсомольского.

— Откуда знаешь? — усомнился Лешка.

Мальчишка тряхнул чубом. Небрежно бросил:

— Говорю, значит знаю…

И вдруг заинтересованно:

— А тебе Чугуев — сродственник?

— Почему ты так решил?

— Да так. Он ведь вас с корешем в депо приволок откуда-то, да?

— Ну и что?

— Да ништо. Хороший он. Добрый. Меня тоже он… Всем он нам, выходит, большая родня.

— А ты кто?

— Санька Орлов. Слесарем буду. — И добавил небрежно: — Я уже тут штатный.

Саньке на вид лет двенадцать. Маленький, щуплый. А в глазах — мужское достоинство и степенство. Рядом с Санькой — толстогубый с презрительной усмешкой в глазах пухлощекий парень. Он сплевывал шелуху прямо под ноги, поглядывая независимо вокруг.

С Наташей примостился на край скамьи высокий худой парень в студенческой куртке и очках. Он что-то шепнул Наташе. Та улыбнулась. Поднявшись, оглядела собравшихся и, подняв руку, звонко сказала:

— А ну, порядочек, парни! Тихо! Прекратите щелкать семечки. На собрание пришли, а не на вечерку. Вон ты, тебя не касается? — обратилась она к губастому.

Санька бесцеремонно ткнул его локтем.

— Ты, губан! А ну, закрой рот! — прошипел он.

— Полегше, — огрызнулся тот.

— Я вот тебе как двину по соплям… Расплевался тут, — взъерошился Санька.

«Смел, чертенок. А в чем только душа держится», — подумал Лешка с уважением.

— Тише! Разрешите первое молодежное собрание считать открытым!

Студент ударил в ладоши. Все захлопали.

Потом избрали президиум. Все как у взрослых. Как положено.

&то всем понравилось. Каждый почувствовал себя причастным к какому-то большому и серьезному делу. И уже никак не думал Лешка да и сосед Санька Орлов, что им придется вести ответственное собрание.

Когда они не совсем уверенно прошли к столу, Наташа серьезно сказала:

— Ну, вот, товарищи, вам доверено вести собрание. Кто-то из вас должен писать протокол.

— Я не смогу, — категорически и твердо сказал Санька.

— Почему? Это ж просто, — сказал студент.

— Для вас, может, и просто, а для меня — мука, — решительно тряхнул чубом Санька, хмурясь, будто всю свою жизнь безуспешно пытался вести эти протоколы. И пояснил: — Почерк никудышный. Сам еле разбираюсь в своей писанине.

— А ты, Сань, печатными шпарь, — выкрикнул кто-то озорно из зала. Смех, будто стая воробьев, взметнулся к потолку.

— Чего зубы скалите? Правда. Пишу вроде по-русски, а перечитывать стану — так черт те что получается. На каком языке и не поймешь.

Наташа положила руку на плечо Лешке, прошептала:

— Садись. Вот тебе тетрадка. Пиши…

Студент горячо говорил о роли молодежи в строительстве новой жизни. О значении Российского Коммунистического Союза Молодежи. После его выступления Наташа тут же открыла запись в комсомол. Желающих стать комсомольцами горячо обсуждали.

Наташа строго экзаменовала.

— Кем работаешь? Есть в родне нэпманы, белые офицеры, дворяне, священнослужители?

Ребята охотно потянулись в комсомол.

Какая-то новая живительная струя будто подстегнула жизнь заводской молодежи. Отвоевали классный вагон. Отремонтировали его. На открытие молодежного клуба снова приходила вездесущая Наташа. Хор организовала. Пели все вместе.

И радостно и горько теперь вспоминать об этом.

…Заложив руки за голову, лежит Лешка на тюремных нарах и смотрит на грязную лампочку. А память уже другое подсовывает. И не видит он ни этой опутанной тенетами лампочки, ни обшарпанных стен, ни тяжелых вздохов Прошки, постанывавшего от трудных, не приносивших облегчения, снов. Сидел Лешка в чистенькой комнатке Ксении, а она, чуть покачиваясь из стороны в сторону, стояла перед ним и, полуприкрыв длинными своими ресницами глаза, играла какую-то пьесу то бурную ликующую и гордую, то тихую, мирно журчащую под ее бледными пальцами, как лесной ручей. Смычок то взлетает кверху, то падает вниз, и ткутся, тянутся за ним, будто шелковая паутинка, звуки, то гневные, бурные и тогда кажется вот-вот расколется небо и грянет гром, а то затрепещет, завьется крылышками, будто раненая птица на волне. Превратится в светлый тонюсенький лучик-паутинку и замрет, растает, оставаясь еще долго-долго на сердце волнующим отблеском, каким-то чудесным всплеском зари. «Она ведь и сама-то, как та утренняя зорька», — шепчет Лешка и, тяжело вздохнув, видит вдруг себя в кабинете Степана Чугуева.

— Ты что, будто чумной, а? — облапил он парня. — Смурый какой-то. Что