За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

«Молодец, Прошка, — приглядывался к деревенскому парню Алексей. — А какой брезгливости полно его отношение к Мизгирю… Да и ко мне, пожалуй, не лучше. Только козырь мой повыше, чем у Мизгиря. Побаивается. А из него будет еще человек. Это точно… Мизгирь уже капнул на меня и доволен. Не догадывается, мразь, что над ним уже виснет черная туча страшных неопровержимых улик».

Как-то, придя с очередного «допроса», Алексей сделал вид, что ужасно расстроен. Он ходил по камере, не замечая соседей своих, пил воду, а потом залез на нары, упал ничком на жесткую подушку и замер.

Мизгирь за видимой озабоченностью едва скрывал свое торжество.

Вот и сейчас Алексей расслышал его булькающий шепот:

— Накрыли, гады… не иначе… Ишь, переживает…

А у него дел — не расхлебать одной жизнею…

Утром Алексей отказался от баланды.

— Подавитесь вы ею сами! — крикнул он запальчиво дежурному по коридору.

— Но, но! — грозно отозвался тот. — В кандей захотел? Живо доложу!

— Докладывай, шкура! Плевать я на вас всех хотел, подонки!

Вскоре появился дежурный по корпусу. Тыча пальцем в сторону Алексея, коридорный докладывал:

— Вон он, товарищ дежурный… Кричит, оскорбляет… Баланду чуть не в лицо плеснул.

— Ты чего разбушевался? — шагнул в камеру дежурный.

— А пошли вы к…

— Выходи! — приказал дежурный, потрясая огромной связкой ключей. — Погреешься в карцере на ветерке, отойдешь.

…Когда свернули за угол коридора, хлопнул Алексея по плечу, мирно спросил:

— К Боброву?

— Ага.

— А у нас в городе… такое дело… — Дежурный замялся, тряхнул ключами.

У Алексея упало сердце.

— Что случилось?

— А вон посмотри в окно, — он отдернул тяжелую темную штору, и Алексей увидел заснеженную площадь, а на ней народ.

— Комсомолку тут… секретаршу… Может, знаешь — Наташу…

— Что-о?

— Убили бандюки в поезде… Понимаешь, возвращалась с ребятами из деревни…

Алексей больше не слушал его. Он бросился по коридору вперед.

— Стой! Погодь! Задержат ведь тебя там! Слышь, что ли, — тяжело, с придышкой кричал дежурный, с трудом поспевая за Алексеем.

Алексей остановился, припал спиной к холодной стене.

«Да, да… Но ты-то знаешь, какая она, эта Наташа! Неужели?!» — зажмурился, скрипнул зубами Алексей.

— Погоди, позвоню товарищу Боброву! — дежурный торопливо протопал мимо и скрылся в комнате.

Алексей подбежал к окну и вдавился лицом в закуржавевшее стекло.

— Наташа… Как же это, а? Как же ты? — выстукивало в горячих висках. — Нет, мне надо обязательно увидеть тебя, Наташа… Я не могу. Я хочу спросить тебя… Как же ты, а?

Тугой комок перехватил горло. Алексей плакал, не замечая слез. Взгляд его упал на форточку. Он вскочил на подоконник и рванул ее на себя.

«Я за любовь, но не за мещанскую… А вы вот, молодой человек, волосы отрастили, а перхоть — будто известь со стены сыплется…»

Это там, на диспуте… Где-то здесь же Ксения…

А еще раньше, в депо: «Нам распущенных в комсомоле не надо. Мы — смена большевиков. Мы новая, здоровая поросль, рожденная революцией…»

Ах, Наташа. Спросить бы тебя. Что вышло? Почему — ты?

Кто-то теребит за ноги. Дежурный задрал голову.

— Слазь… Слазь, Алексей… К телефону Виктор Петрович кличет. Прихлопни… Прихлопни форточку-то, а то нагорит мне.

В телефоне совсем чужой, незнакомый голос — строгий, металлический. А может, это медь оркестра ударяет в голову?

— Я думал к вам, Виктор Петрович…

— Думал и раздумал? — жестко, холодно.

— Все перепуталось… Наташа вот…

— Что Наташа? Что! И ты?.. А ну марш на место! Ты где находишься, Сокол? Где, я тебя спрашиваю? На боевом задании!?

— Так точно!

— Какого ж ты… дьявола, а? — и что-то уже хрустнуло, надломилось в тоне Боброва, он хочет выпрямить прежний тон й не может. Тяжело дышит, сипло, с присвистом. И совсем уже мягко, расслабленно: — Ну чего тебе?.. А впрочем, я сам видеть тебя хотел.

В кабинете чуть вздрагивают стекла. Гремит совсем рядом где-то тяжело, надрывно оркестр. Они стоят вдвоем и смотрят молча на бесконечный поток траурной процессии.

Потом Бобров нервно ходит из угла в угол. Похрустывает ковер под каблуками его сапог.

Шуршит ладонь по небритым скулам. Под конец одно за другим с его губ падают два слова — обветренных, жестких.

— Не уберегли.

— Как это все… Виктор Петрович?

— Да как! Ехали в поезде. На самом повороте к станции — гора из шпал на рельсах. А из перелеска, стреляя из обрезов по вагонам, скачет банда. Наташа подняла ребят. Забаррикадировали двери. Сами стенкой уперлись. У нее был браунинг. Двух сняла, — Бобров устало опустился на стул. — Ив висок… навылет…

— Где это… случилось?

— У станции Анна… Банда Болгова.

— Мироныч, — вырвалось невольно у Алексея. — Как он теперь, старик?

— В одну ночь стал как лунь.

Бобров взял со стола газетку, развернул ее и подал Алексею.

— Почитай стихи… Твой друг пишет. От сердца оторвал.

— Гранька?

Над стихом жирной линейкой отбито: «Евграф Калинкин».

Ниже: «Здравствуй, Наташа!» А через две колонки черным шрифтом: «Памяти Наташи Ишутиной».

Стонут ветры в вышине,

Серый ворон крячет.

В хрусткой, жесткой тишине

Ночь бандита прячет.

Что ему твои глаза, Сердце, пламень речи?

Молча падает лоза

Под удар картечью.

Зорьки девичьи, что сполох, Стынут середь пашен.

Сизой струйкой тает порох

У лица Наташи…

Побелели.

Мерзнут губы…

Тише! Тише!

Слушай!

Отчего так плачут трубы, Слезы у подружек?

Нет, не слезы!

Клятву дайте!

Клятву боейую!

Мы споем, Наташа?

Встаньте!

Пусть враги лютуют…

Лютовать не долго станут.

В этом мы порукой.

Образ твой навечно с нами,

Девушка, подруга.

— Почему «Здравствуй, Наташа!»? — прошептал Алексей.

— Поэту видней… А вообще — верно. Пойми суть!

— Понимаю. Наташа должна быть в строю… всегда с нами…

— Наверное, так.

— Виктор Петрович, я не смогу видеть эти рожи в камере… Этого красавчика чернявого прибил бы парашей! Он настоящий вражина! За Наташу вырву ему горло!

— Ну, ну… Успокойся… Не делай глупостей, — поднял руку Бобров.

— Да как же!.. — крикнул Алексей, махнул рукой и отвернулся к окну.

Горло его перехватывали спазмы.

— Вот что, Алеша, — мирно произнес Бобров. — Я тебя понимаю. Мы, чекисты, — тоже человеки. И все у нас прочее — как у всех. И селезенка, и почки… Но сердцем мы обязаны повелевать сами. Понимаешь? Обязаны! — И вдруг совсем будничным, деловым тоном: — Поедете вместе на станцию Анна… У всех у вас одна версия: вы не опознаны. Там