Дневник с признанием в убийстве - Людмила Мартова

не понимая, что именно ест. Неужели Артем Басицкий так много для него значит? Маша прекрасно осознавала, что влезает сейчас в мужскую дружбу, к которой принято относиться серьезно. А что, если Матвей встанет на сторону Басицкого и решит его выгородить? Или, что еще хуже, просто ей не поверит?

К концу рассказа Машин пыл почти совсем угас. Логичная версия уже ей самой казалась притянутой за уши, бездоказательной и смешной. Но все же совсем сдаваться она была не намерена. Матвей молчал, задумчиво дожевывая пирог.

— Скажи что-нибудь, — попросила Маша. — Я обещаю, что не обижусь, даже если ты скажешь, что я придумала глупости.

— Не в этом дело, — с непонятной Маше досадой ответил он. — И это не глупости. Я думаю, что в причинах преступлений, как старого, так и нынешнего, ты разобралась правильно. Просто не уверен, что дело именно в картине.

— А в чем еще? — Нет, сдаваться без боя она не будет. — Понимаешь, если я правильно все услышала про своего деда, то он никогда бы не купил фальшивку. Он вкладывал деньги в предметы антиквариата, которые можно было считать инвестициями. Фальшивый Вермеер никак нельзя так назвать.

— Твоего деда могли обмануть. Он считал, что покупает оригинал, — вяло парировал Матвей.

— Нет, мой дед был очень вдумчивым и серьезным человеком, он бы все проверил перед заключением сделки. Нет, Вермеер был подлинным, хоть и краденым. После ограбления музея в Бостоне его вывезли в Россию и продали в частную коллекцию. Скорее всего, с большим дисконтом. А дед его купил. И раз ты заверяешь, что картина, которая сейчас висит в бабушкиной спальне, подделка…

— Без вариантов.

— Значит, ее подменили!

— Это-то мы как раз легко выясним, — задумчиво сказал Матвей. — В Питере не так много специалистов, к которым могли обратиться по поводу подлинного Вермеера. И хотя прошло много лет, шанс выяснить, кто это, все же есть.

— Здорово, — обрадовалась Маша. — То есть ты согласен, что все дело в картине? А значит, Артем Басицкий и есть писатель Воронцов. А еще убийца.

— Маша. — Голос профессора Вересова звучал очень торжественно и чуточку печально. Словно он принял какое-то важное решение и сейчас огласит его ей. — Артем Басицкий не мог никого убить. Ты совершенно его не знаешь, поэтому тебе простительно подозревать его в страшных преступлениях, но это один из самых порядочных людей, которых я встречал в жизни. И Полина Григорьевна, его бабушка, — милейшее и добрейшее существо, неспособное на кражи картин и убийство.

— Но в романе, который я прочитала, одна из героинь просто списана с нее, — продолжала спорить Маша.

Матвей снова вздохнул.

— Героиня действительно списана с Полины Григорьевны Басицкой, — сказал он смущенно. — Только ее внук тут совершенно ни при чем. Я это точно знаю, потому что писатель Артем Воронцов — это я.

Глава двадцать первая

Вересову было неуютно. Только что он посвятил Машу Стрельникову в тайну, которую хранил много лет. Раскрылся практически постороннему человеку, которого знает меньше двух недель. А кажется, что всю жизнь, вот ведь какая штука. Прислушиваясь к собственным ощущениям, он словно со стороны наблюдал за сложной гаммой чувств, отражающихся на ее лице. Изумление? Шок? Возмущение? Испуг? Кажется, он не мог правильно идентифицировать ни одно из них.

— Почему ты мне сразу не сказал? — тихо спросила она.

— Потому что я никому об этом не говорю, — признался Вересов. — О том, что я пишу детективные романы, знает только мой издатель. Ну, и еще мама. Даже Артем не в курсе, хотя он — мой близкий друг, и для псевдонима я воспользовался его именем.

— Но почему? К чему такая таинственность?

Вересов пожал плечами.

— Если честно, сам не знаю. Сначала было страшно опозориться перед знакомыми. Я не был уверен, что пишу достаточно хорошо. А потом, когда пришел относительный успех, было уже поздно признаваться. Пришлось бы объяснять, почему я не сделал этого раньше. А я вряд ли мог быть убедительным. Вот ты сейчас спросила, а у меня нет ответа. Маша, просто поверь, что ты — третий человек на земле, который посвящен в эту мою тайну.

— Я польщена, — сухо сказала Маша. — Значит, сегодня утром ты писал очередную книгу?

— Да. Я всегда посвящаю этому занятию вторую половину субботы, но вчера я пропустил время, вот и наверстывал норму знаков, положенную на эту неделю.

О том, что вчера он не подходил к письменному столу из-за семейства Стрельниковых и их дел, он умолчал, но Маша считала эту мысль и без ее озвучивания.

— Я польщена, — повторила она еще суше. — Впрочем, вопросы организации работ на литературной ниве меня сейчас волнуют меньше всего. Если ты — Артем Воронцов, и «Тень Вермеера» — твоя книга, то объясни мне, почему в центре сюжета картина, висящая в квартире моей бабушки? Ты же уверял, что раньше никогда там не был.

— Маша, я тебе уже говорил, что это всего-навсего совпадение, — терпеливо объяснил Вересов. — «Тень Вермеера» — мой первый роман, я написал его только потому, что меня заинтересовала кража из музея Изабеллы Стюарт Гарднер. Я понятия не имел, что двумя этажами выше висит то ли подлинник, то ли копия «Концерта».

— И я должна этому верить? — скептически спросила Маша.

— Если хочешь, не верь, но другого объяснения у меня нет.

— А с Артемом Басицким ты это обсуждал?

Вересов снова покачал головой и попробовал ее обнять. Маша высвободилась, да так стремительно, что чуть не упала. То, что она шарахается от его прикосновений, его расстроило. Впервые за много лет Матвею Вересову действительно всерьез понравилась женщина, и вот он, кажется, теряет ее из-за Артема Воронцова.

— Мы никогда не обсуждали с Артемом содержание моих книг, потому что он, повторюсь, не в курсе, что я их пишу. А на любителя детективного жанра он не похож. И о том, что происходит внутри квартиры твоей бабушки, он мне тоже никогда не рассказывал. В этом просто не было никакой нужды. Он иногда сопровождал в гости Полину Григорьевну. И все. Артем — прекрасный специалист в области музыкознания, и у него вообще врожденное чувство прекрасного, но в живописи он разбирается на уровне интеллигентного, но простого пользователя, так что про «Концерт» мог и не знать. Да и вряд ли ему доводилось бывать в спальне твоей бабушки.

— Мы должны у него спросить. — Маша упрямо выпятила нижнюю губу.

Она всегда так делала, когда впадала в состояние ослиного упрямства. Именно так это называла ее мама. Про маму Матвей не знал, но своевольную нижнюю