Дневник с признанием в убийстве - Людмила Мартова

Матвей подтвердил, что Вермеер его действительно интересует.

— Что ж, с ним действительно связана одна загадка, вот только разгадать я ее вам не помогу.

— Вы мне просто расскажите все, что знаете, — попросил Матвей.

Старичку хотелось поговорить, и он охотно начал свой рассказ.

Впервые с просьбой провести экспертизу картины Вермеера к нему обратился известный в городе адвокат Павел Стрельников. Было это в самом начале одна тысяча девятьсот девяносто первого года, когда Стрельникову предложили купить знаменитый «Концерт» кисти Вермеера. Перед сделкой он по надежной рекомендации и пришел к Ковалеву. Тот оценил полотно и постановил, что картина подлинная.

— Простите, но вы в этом уверены? — прервал старичка Вересов.

— В чем? — не понял Ковалев.

— В том, что полотно, принесенное вам адвокатом Стрельниковым, было подлинником?

— Молодой человек, — с укоризной посмотрел на него старик, — я профессионал своего дела. Мои экспертизы никто и никогда не подвергал сомнению. Мое заключение всегда принималось в качестве твердой гарантии чистоты сделки. Конечно, это был подлинный «Концерт», в чем я и заверил заказчика, который после этого картину купил.

— Игнатий Сергеевич, простите, но вы ведь не могли не знать, что картина краденая.

— Разумеется, я это знал, — кивнул Ковалев. — Еще раз повторюсь, что я — профессионал, поэтому провенанс работы установил тоже. Да, незадолго до того, как мне ее принесли, «Концерт» украли из одной частной американской галереи. Впрочем, вы и без меня это знаете.

— И что, вы скрыли это от Стрельникова?

— Ни в коей мере. В моем заключении значился весь путь картины, в том числе и ограбление музея. Но Стрельникова это не смущало. Он и без меня знал, что Вермеер краденый.

— И вы никому не сказали, что видели краденое полотно?

— А кому я должен был об этом сказать? — изумился Ковалев. — Я оценивал картину частным образом. К моим служебным обязанностям это отношения не имело. Полотно украли не из государственного музея, более того, ограбление произошло вообще не в России.

— Но картину разыскивал Интерпол.

— Ну и что? Я не сотрудничал с этой организацией и не был им ничего должен.

Что ж, подобная точка зрения Вересова не удивляла. Он прекрасно знал, что в 90-е годы прошлого века в России вовсю использовали частные искусствоведческие экспертизы для легализации краденых или поддельных произведений искусства. Ситуация на арт-рынке выглядела совершенно хаотичной, а отсутствие строгого регулирования вкупе с высоким спросом на произведения искусства создавали почву для мошенничества.

Нестабильность экономики и ослабление контроля за культурными ценностями привели к всплеску арт-преступлений. По некоторым оценкам, до 90 % картин русских художников на рынке в то время могли быть подделками. При этом мошенники прибегали к услугам экспертов, чтобы получить заключения о подлинности работ, даже если те были украдены или фальсифицированы. Это позволяло легализовать полотна и продавать их за значительные суммы.

Похоже, примерно этим и занимался тридцать с лишним лет назад господин Ковалев. Вот только можно ли доверять выданному им тогда заключению? Экспертные организации тогда не всегда могли гарантировать достоверность. Даже авторитетные учреждения, такие как Всероссийский художественный научно-реставрационный центр имени Грабаря, иногда выдавали ошибочные заключения, что подрывало доверие к экспертизам.

— Игнатий Сергеевич, не поймите меня превратно, но от того, насколько подлинным был «Концерт», зависит расследование трех убийств, — сказал Вересов. — Поэтому еще раз повторюсь. Вы уверены в том, что та картина, которую приносил вам Стрельников, действительно принадлежала Вермееру?

— Я понимаю ваши сомнения, молодой человек. — Старик улыбнулся. — Уверяю вас, что речь не шла о «перелицовке».

Матвей знал этот термин. Одна из распространенных в девяностые годы схем заключалась в том, что картины малоизвестных европейских художников покупали за рубежом, ввозили в Россию, дорисовывали элементы, подделывали подписи и с помощью экспертиз выдавали за оригинальные работы. Такие подделки проходили проверку в экспертных центрах, что позволяло продавать их коллекционерам.

В результате нескольких громких скандалов и возник запрет на коммерческие экспертизы для государственных музеев. В 2007–2009 годах выпускали тома каталога с примерами поддельных работ, где публиковались пары картин — до и после переделки. Началось обсуждение необходимости лицензирования экспертов, что позже и реализовали.

— Игнатий Сергеевич, в девяностые годы не существовало жестких регламентов для проведения экспертиз, да и некоторые методы, к примеру, рентген и химический анализ красок, хоть и применялись, но не внедряли повсеместно.

— И все-таки тогда это был именно Вермеер, молодой человек, — улыбнулся Ковалев. — Проведя эту частную искусствоведческую экспертизу, я стал инструментом сокрытия кражи этого полотна. Наверное, мне должно быть стыдно, но в силу давности лет это уже не имеет никакого значения.

Профессор Вересов умел вычленять главное из услышанного.

— Вы сказали «тогда». Значит, сейчас, когда к вам обратился Александр Александрович Новицкий, это был уже не Вермеер?

— Совершенно верно, — подтвердил Ковалев.

Режиссер Александр Новицкий позвонил старику-искусствоведу десять дней назад и попросил оказать частную консультацию, для которой необходимо приехать в дом актрисы Алины Стрельниковой. Ковалев хотел отказаться, но фамилия актрисы, а также упоминание Вермеера напомнили ему об экспертизе тридцатилетней давности, и он честно признался Новицкому, что уже видел указанную картину и может подтвердить, что муж актрисы когда-то приобрел подлинник.

Однако Новицкому этого заверения оказалось мало. Он настаивал, чтобы Ковалев осмотрел полотно еще раз, потому что считал, что картину могли подменить. На этом месте рассказа Вересов почувствовал, как по спине у него побежал холодок. Маша была права, когда заподозрила такой ход событий. Дело все-таки в картине.

Ковалев заинтересовался настолько, что согласился приехать. В квартире Стрельниковой он побывал утром того дня, когда ее убили, и засвидетельствовал, что на стене в спальне актрисы висит подделка.

— Это была совершенно не та картина, которую мне приносил адвокат, — поделился Игнатий Сергеевич. — Подделка, и даже не очень искусная. Кроме внешнего сходства, ничего общего.

— И как отреагировала вдова адвоката?

— Она была ошарашена. Вернее, я бы использовал более яркий термин. Она была раздавлена. Убита.

— В тот же день ее действительно убили, — мрачно подтвердил Матвей.

Старик-эксперт схватился за сердце.

— Боже мой, кто? За что?

— Ответ на вопрос «Кто?» я ищу, — признался Матвей. — Вместе с полицией, конечно. А вот ответ на вопрос «За что?» у меня есть. За то, что Алина Аркадьевна догадалась, кто мог подменить картину. А еще она догадалась, что тридцать лет назад о подмене узнал близкий ей человек, за что его тоже убили.

— Надо же, какие страсти, — поежился Ковалев. — На-деюсь, мне не грозит опасность?

— Если честно, не знаю, — признался Матвей. — Режиссера Новицкого, который был