Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр

– Гаденыш! – проревел епископ, просунув руку под шляпу, которая чудом удержалась на его голове, и убедившись, что стрела его не задела. – Помяни мое слово, сегодня я тебе…

Епископ резко нагнулся, чтобы зачерпнуть очередную порцию жижи и слепить из нее комок, но в цель тот не попал, зато сбил с полки мясной пирог Тео Булла в лотке номер девять.

– О боже! – воскликнул мистер Бенсон. – Прекратите же!

В следующее мгновение хормейстер повернулся влево, и его осенило.

У входа в беседку на дощатом настиле стояли двенадцать мальчиков-певчих с нотами в руках. Они выстроились друг напротив друга в две шеренги по шесть человек. Одежда на них была повседневная, а не церковная. Предполагалось, что певчие исполнят любимый гимн епископа «Десять тысяч раз по десять тысяч», когда хормейстер даст сигнал пианисту, что пора вступать.

Между тем Г. М. обнаружил, что и у него под настилом из досок имеется достаточно жидкой грязи. В следующий момент комок из влажной земли поразил епископа в щеку. Тот предпринял попытку открыть ответный огонь и запустил в Г. М. пригоршню грязи, которая, пролетев мимо цели, огромным черным пятном расплющилась на новой белоснежной куртке Тео Булла.

– Пора! – возопил мистер Бенсон, взмахнув камертоном-дудкой.

Мальчики выпрямились, готовясь затянуть «Десять тысяч раз по десять тысяч». Расслышать камертон в этом бедламе было, конечно, невозможно, однако и пианист, и певчие краем глаза следили за тем, как раздуваются щеки мистера Бенсона. Все мальчики, как один, глубоко втянули в себя воздух. И тут доктор Шмидт со всей дури ударил по клавишам и заиграл вступление к гимну «Вперед, Христово воинство».

Певчих оставалось только пожалеть: когда у вас перед глазами ноты одной песни и ваши голосовые связки уже настроены на нее, нельзя в мгновение ока переключиться на совершенно другое произведение, даже если вы знаете слова. Начался полный разброд: кто-то из мальчишек упрямо выводил «Десять тысяч раз по десять тысяч», а кто-то пытался подстроиться под «Вперед, Христово воинство», то и дело путая слова.

– Стоп! – наконец произнес епископ Гластонторский.

И тишина в тот же миг снизошла на всех: даже на доктора Шмидта, который все еще ломал голову над запиской от епископа.

– Мистер Бенсон, – деловито обратился высокий гость к хормейстеру, – что с вашим хором?

– Полагаю, – мужественно ответил тот, – кто-то подсунул пианисту не те ноты.

– Вот как… – Епископ перевел взгляд на Г. М.

Затем, расправив плечи, он шагнул прямо в лужу и оказался по щиколотку в грязи. Было очевидно, что он готов пойти в атаку.

Сэр Генри Мерривейл, сдвинув индейский головной убор на затылок, шагнул вперед с явным намерением стереть Мизинчика в порошок. Вётью, подобрав юбки, резво перемахнула через прилавок и под звон бьющегося фарфора заняла позицию в черной жиже. Вооружившись пышным мясным пирогом, из-за своего лотка выскочил и Тео Булл. Мистер Бенсон, скрестив руки, легко, будто по воздуху, отодвинулся подальше от поля боя.

Резко развернувшись, епископ сделал шаг в сторону беседки. Его взгляд упал на певчих и пробежал по их лицам справа налево.

– Раз уж вы не умеете петь, то хоть комки из грязи лепить умеете?

Мальчишки, которые слишком долго сдерживали боевой задор, все как один отозвались воинственным кличем. Дюжина пар ботинок в мгновение ока оказалась в луже, подняв фонтан грязных брызг.

– Бравые ребята! – просиял епископ. – Вот он враг! Пусть восторжествует добродетель!

Тут же выйдя из образа индейского вождя, Г. М. обернулся назад, где вдоль стены распределилось не менее двадцати членов шайки Томми Уайатта. Мэтр сунул два пальца в рот и издал пронзительный свист.

– Бесенята! – гаркнул он. – В атаку!

И началось Великое Грязепобоище, которое будет обрастать легендами в Стоук-Друиде в ближайшие сто лет.

Джоан Бэйли, которая стояла за одиннадцатым лотком с выпечкой, и Ральфу Дэнверсу, выглядывавшему из-за стопок книг на лотке номер двенадцать, напротив, не оставалось ничего другого, как перекрикиваться, когда боевой дух охватил зрителей настолько, что они тоже присоединились к побоищу.

– Я бы с удовольствием выступила на стороне темных сил, – кручинилась Джоан. – Только вот платье жалко. Может, мне его скинуть и сражаться в нижней юбке? Как по-вашему? – Девушка отчаянно рвалась в бой.

– Умоляю вас, мисс Бэйли, не берите пример с миссис Конклин!

На другом конце порохового склада, в украшенной искусственными цветами беседке, стояли еще двое, которые тоже не примкнули к сражению. Состояние одного из них было плачевным.

На лбу преподобного Джеймса Кэдмена Хантера выступили синие вены. В глазах его пылало томление, а кулаки то сжимались, то разжимались.

Марион не спускала с него обеспокоенного взгляда и готова была удержать его силой своих объятий, если бы он вздумал броситься в лужу.

– Джеймс, ты заметил полицейских? Двое позади лотков с одной стороны, и один – с другой.

– Полицейские?!

– Да, Джеймс. И нам нельзя допустить, чтобы твоего дядю арестовали за хулиганство, – решительно сказала Марион. – Боюсь, дорогой, тебе придется вытаскивать его из этой заварухи. Но обещай мне: ты никого не окунешь лицом в грязь!

Нервно сглотнув, викарий кивнул и ринулся вперед. В следующую секунду возле Марион возникла массивная фигура инспектора Гарлика в полицейской форме. Поскольку дождь прекратился около половины седьмого, его плащ был лишь слегка влажным.

– Добрый вечер, инспектор, – произнесла Марион. – Пришли взглянуть на наш скромный праздник в честь святого Иуды?

– Праздник действительно скромный, что и говорить, – констатировал инспектор. Они оба едва успели увернуться от тяжелой металлической игрушки, что со свистом пролетела мимо. – Глядите-ка, там в луже женщина! Столько брызг, что я не могу разглядеть, кто это. Вон та, полуголая, что разбивает фарфоровые тарелки людям о головы! И еще одна – мисс Бэйли! Такая милая девушка… Волосы растрепанные, взобралась в одном исподнем на прилавок и размахивает пирогами… Вы тут что, с ума посходили?

Преподобному Джеймсу все-таки удалось вытащить из этой кучи низкорослого пузатенького епископа, который теперь напоминал сказочное существо из глины и грязи в духе Герберта Уэллса.

– Инспектор Гарлик, – сказал викарий, – позвольте представить вам моего дядю, епископа Гластонторского.

Инспектор Гарлик опустил глаза.

– А теперь, полагаю, – обратился епископ к своему племяннику, – ты предъявишь мне список моих прегрешений в качестве причины, по которой я должен простить твои?

– И не подумаю! – выпалил преподобный Джеймс. – Если тебе и твоей епархии не по нраву мои поступки, то можете катиться ко всем чертям. Более того, – он обернулся к оцепеневшей Марион, – я намерен жениться на этой молодой леди. И как ты меня остановишь?

На улице епископа мелькнуло подобие улыбки.

– Джеймс, – сказал епископ, – именно на такой ответ я надеялся и о таком ответе молился.