Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр

дозволения…» – и дальше в том же духе. Типичный язык и витиеватые обороты официальной переписки. Причем в обычной жизни вы говорите совсем по-другому, но переходите на канцелярский стиль, едва беретесь за перо. Вы, полковник, обменивались корреспонденцией с Военным министерством уже долгое время, так что все эти бюрократические формулировки вернулись к вам бумерангом. – Г. М. помолчал. – И это не все. Если вы так откровенно ненавидите сплетни, где вы набрались историй, от которых вся деревня потеряла покой и сон? Вы и сквайра Уайатта причислили к холопам и мужланам, нанеся ему обиду, от которой он все еще не оправился. Но это так, к слову… Ваша собственная племянница – не забывайте, что я почти неделю околачиваюсь по деревне, собирая информацию, – ваша собственная племянница открыто признает, что обожает сплетни и по полдня висит на телефоне. А где же телефон? В конце коридора, прямо у входа в ваш кабинет! И под дверью имеется щель, так что вам все прекрасно слышно. Еще одна ремарка касательно писем, прежде чем мы перейдем к более увлекательной теме, а именно к исчезновению из запертой комнаты. Доктор Шмидт получил четыре письма, в которых вы заклеймили его нацистом, чем привели в ярость. Самое удивительное, что никому в деревне не было до этого никакого дела, поскольку коричневорубашечники, что маршируют под «Песню Хорста Весселя»[27], вызывают у людей лишь усмешку. Держу пари: если вы спросите у Марион Тайлер или даже у викария, они скажут вам, что их это совершенно не заботит. Однако я заметил, как в субботу вечером при упоминании доктора Шмидта ваш взгляд переместился на папки с грифом «Военное министерство». Я видел выражение вашего лица. Полковник, кто, кроме вас, стал бы писать ему анонимки, называя нацистом?

Веки полковника Бэйли дрогнули, и он сжал кулак.

– Но он ведь и есть нацист, разве нет?

– Естественно! Я могу открыть вам маленький секрет, поскольку… – Г. М. резко умолк.

– Ну?

– В общем, спецслужбы прослушивают его уже больше года. И он выдает себя с потрохами всякий раз, как открывает рот. Но вернемся к субботнему вечеру, когда мы впервые беседовали, и свяжем его с появлением и исчезновением Вдовы вечером в воскресенье. Как я уже говорил, я заподозрил вас с самого начала. Помните, я говорил, что вашей племяннице грозит большая опасность, или, по крайней мере, ей самой так кажется, из-за анонимки, которую она получила в тот день?

– Да, я помню!

– На следующий день, в воскресенье, она показала мне это письмо. В нем Вдова обещала заглянуть к ней в гости за несколько минут до полуночи. Признаюсь, тут ваш покорный слуга не на шутку струхнул. Я был готов поставить десять фунтов против старого башмака, что Вдова – это вы. Вы вознамерились провернуть в эту ночь какой-то фокус, и я поклялся себе помешать вам. И все же почему, думал я, почему Вдова, которая залегла на дно на целый месяц, вдруг прислала сразу два письма и в одном из них обещала нанести Джоан визит? Приемлемым объяснением могло быть следующее. Вдова, то есть вы, задумала доказать, что ни в коем случае Вдовой не является, и тем самым отвести от себя подозрения. Это выглядело вполне логично, но я мог ошибиться. Тогда меня посетила ужасная мысль: а что, если вы спятили? Что, если вы решились убить собственную племянницу, чтобы доказать, что автор анонимок не вы?

Глаза полковника Бэйли широко распахнулись. Дернувшись и едва не выронив револьвер, он прислонился к каменной стене.

– Мерривейл, бога ради! – едва слышно произнес он. – Неужели вы и правда подумали…

Г. М. поднял вверх свою ручищу, и полковник снова сдвинулся на край выступа.

– Знаю-знаю! – буркнул Мерривейл. – Вы действительно любите Джоан, вы бы и пальцем ее не тронули. Это правда. Вы полагали, вполне искренне, что ваша затея вряд ли ее испугает. Женщины из рода Бэйли не робкого десятка, верно? Даже во время осады Хаккабулы они способны преспокойно играть на мандолине, несмотря на пули, что свистят рядом. Тем не менее я обязан был защитить девушку. Ваше эго, вероятно, потешит тот факт, что вы провели меня как мальчишку. Рассказать вам, что вы сделали?

В глазах полковника Бэйли блеснул огонек тщеславия и гордости за собственную изобретательность.

– Сомневаюсь, что вам это известно, – коротко ответил он.

– Сомневаетесь? Тогда вспомним, что происходило в кабинете, где вы, Уэст и я беседовали, прежде чем заступить на вахту возле спальни Джоан. План Уэста, которому вы наигранно противились, являлся вашим собственным планом. Вы как бы невзначай сами его на эту мысль и навели. Откуда мне это известно? Уэст сообщил, что четвертым караульным будет Корди. Вы с сомнением хмыкнули. Уэст возразил: «Ну что вы хмыкаете, сэр?! Вы же сами говорили, что он единственный, кому можно доверять!» Улавливаете? Очевидно, кто тут дергает за ниточки! Когда же Уэст предложил вам охранять дом снаружи, вы моментально отмели его инициативу и сказали, что будете нести вахту на пáру со мной возле спальни Джоан. А кто предложил Джоан выпить снотворное – важнейшее условие, чтобы план сработал? Вы. Боже мой! Я знал, что вы что-то замыслили, но продолжал сидеть с вами у запертой двери, как последний болван! Мы договорились по очереди заходить в комнату каждые десять минут, чтобы убедиться, что с Джоан все в порядке. Отказаться я не мог, потому что тогда мне пришлось бы представить доказательства того, что эту опасную игру затеяли вы. Доказательств у меня не было, поэтому вы просто выставили бы меня за порог. Я, однако, заглядывал в замочную скважину и видел Корди, который околачивался за окном спальни. Вы же ничего особенного не делали, как я это для себя и отметил несколько позже. Примерно без десяти двенадцать вы зашли в спальню – после этого туда уже никто не заходил, пока не раздались выстрелы, – и вроде как ограничились тем, что чиркнули спичкой, задули ее и громким шепотом обменялись парой-тройкой реплик с Уэстом, который держал вахту за окном. После чего вы снова вышли в коридор. Наверху часы пробили полночь. Не происходило ровным счетом ничего, и мне подумалось, что мои подозрения все-таки безосновательны. Если помните, тогда я сказал вам, что у меня было такое впечатление, будто машина разогналась до скорости сто миль в час, а я не имею ни малейшего понятия, в каком направлении мы движемся.

Г. М. помолчал, глядя на худощавую фигуру, неподвижно застывшую на каменном выступе. В следующий момент полковник Бэйли открыл глаза.

– Полковник, – сурово обратился к нему Г. М., – вы когда-нибудь видели рисунок, на котором бродячий художник в начале девятнадцатого века изобразил Вдову? Его часто воспроизводят на почтовых открытках.