Джули Чан мертва - Лианн Чжан

– Спасла жизнь!

– Спасла жизнь!

– Спасла жизнь!

– Спасла жизнь!

– Спасла жизнь!

– Спасла жизнь!

Я расплываюсь в широкой улыбке, хотя внутри все разъедает едкая кислота.

– Спасибо, спасибо…

Мне очень хочется отблагодарить их.

Мне очень хочется быть спасительницей в их глазах, утонуть в их прекрасной любви, жадно поглотить ее, как сочный летний персик. И все же меня не оставляет чувство, что что-то не так. Какая-то сила удерживает меня, не дает плыть по течению, хотя мне этого так хочется.

– Любимые мои, – говорит Эммелин, ее глаза наполняются влагой. – Мне страшно. Я не выношу вида крови. Меня это страшно мучает. Побудете со мной сегодня ночью?

– О нет! – восклицает Майя. – Не бойся, мы рядом.

– Думай о хорошем, – добавляет София.

– Сегодня ночью мы будем с тобой, будем тебя защищать, – говорит Майя.

Они воркуют над Эммелин, будто наседки, и меня тоже затягивает в этот поток любви, который уносит нас в бунгало Эммелин, где мы и валимся на ее кровать. От нас пахнет свежей травой и кровью.

– Спокойной ночи, – говорит Эммелин.

– Спокойной ночи, – отвечает Майя.

– Спокойной ночи, – добавляет София.

– Спокойной ночи, – шепчет Ана.

– Спокойной ночи, – тихо шелестит Келли.

– Спокойной ночи, – говорит Белла Мари.

Все ждут моих слов.

– Спокойной ночи, – говорю я.

Девушки зарываются лицами в белые одеяла. В комнате темно и удушающе жарко. Я вся в поту, зажатая между бедрами Аны и подмышкой Софии. Чья-то нога перекинута через мой живот, удерживает меня, давит на ребра.

Их дыхание становится глубоким, спокойным. Каким-то чудом все засыпают.

Я закрываю глаза, пытаюсь погрузиться в сон, но у меня внутри не утихает тревога: мне никак не избавиться от образа Анжелик, от ее крови на моих руках, от алой лужи между ее ног, от мыслей о ее ребенке. «Все кончено» – это ее слова.

Что кончено?

Почему все так странно, так неправильно?

В животе урчит. Что-то просится наружу.

Я выпутываюсь из простыней, из переплетения бледных окровавленных конечностей, опускаюсь на колени у туалета, и меня выворачивает остатками сегодняшнего ужина.

А потом что-то твердое и скользкое поднимается обратно по пищеводу. Сначала оно касается языка, слизкое, гадкое, а потом с плеском падает в унитаз.

Я моргаю.

Мышка. Наполовину переваренная. Я смотрю в ее глаза, черные, почти живые.

Меня ужасно тошнит, и из желудка выходят сашими, алкоголь, розовые и зеленые напитки, лаймовый пирог. Я едва не теряю сознание от тошноты, и все это время во мне крутится омерзительное ощущение.

Какого черта я натворила?

Когда внутри ничего не остается и меня уже рвет одним только желудочным соком, я спускаю все в унитаз. Я даже не могу смотреть на эту бедную мышку, когда ее по спирали уносит в небытие.

Пошатываясь, я подхожу к раковине, полощу рот, поднимаю глаза и смотрю в зеркало.

При взгляде на собственное отражение я вздрагиваю и судорожно ощупываю лицо, щеки, натягиваю кожу вокруг глаз. Что за жуткий, неестественный вид. Почти как… у Хлои в ту ночь, когда я ее нашла.

– Черт.

Я трясу головой, пытаясь избавиться от этого образа. Как я до такого дошла? Я прокручиваю в памяти последние два дня. Колибри, мышь, дровосек. Много танцев и смеха. Было весело, я помню. Я была в восторге, счастлива. Меня любили. Все было хорошо. Прекрасно. Пока не появилась кровь. Пока не случилась беда с Анжелик.

Пустой живот снова урчит, напоминая, что я забыла о чем-то важном.

О ком-то.

Вкус персиков и сахара. Запах ванили.

В ушах звенит. Я зажимаю рот ладонью.

Как я могла забыть?

Ай.

Я резко выпрямляюсь, тяжело дыша. Изо рта пахнет кислым. Что с ней случилось? Почему ее не было с нами?

Я уже поворачиваюсь к двери, собираясь пойти искать Ай, но Белла Мари перехватывает меня на выходе. Вся в грязи и сгустках крови, она раскидывает руки и заключает меня в зловонные объятия, вжимая мое лицо в сгиб своего плеча. Я не могу дышать. Я пытаюсь сказать ей это – «я задыхаюсь», – но слова так и не срываются с языка.

– О, дорогая, – воркует она, – поставить тебе капельницу? После очищения это обязательно.

Я отталкиваю ее.

– Что? Нет, я…

– Все в порядке, Джули, нечего стыдиться.

– Нет, не в этом дело, я переживаю за, – я не могу заставить себя произнести имя Айлы. Оно застревает в горле, – за Анжелик.

Белла Мари ахает, поглаживая меня по спине.

– Ты такая добрая, такая заботливая. Но не волнуйся. С ней все хорошо, я чувствую это сердцем. Ложись спать, моя милая, и завтра тебе будет лучше.

Она гладит меня по голове, как ребенка, мягко и с любовью. На мгновение мне хочется забыть обо всем, шагнуть обратно в этот золотистый туман эфемерного счастья.

Но потом я вспоминаю Ай. Нужно кое-что выяснить. Мы весь день о ней ничего не слышали, и никто о ней даже не вспоминал. Не может быть, чтобы она уехала раньше и ничего мне не сказала. Что-то здесь не так.

Но пока лучше об этом молчать, потому я лишь говорю:

– Хорошо.

И позволяю Белле Мари взять меня за руку, отвести к кровати, даю ей снова похоронить себя в этой груде рук и ног.

53

Я не могу уснуть. Я трепыхаюсь в этой удушающей липкой сети ног и рук. Голова кружится, пока я пытаюсь сложить все кусочки пазла в картину. Анжелик, Ай, мыши, предупреждение миссис Мельнибург, этот странный остров. Что-то не так. Я не могу не обращать внимания на то, что мы ведем себя извращенно и неправильно. В горле зудит от непреодолимого желания закричать. Может, во мне живет призрак мертвой мыши, царапающий пищевод?

Не могу поверить, что съела чертову мышь в знак преданности.

Не могу поверить, что все Белладонны сделали это.

Меня трясет при воспоминании о том, как меня захлестнули их воркование и ласки, как я с головой окунулась в это болото групповой энергии. Это было действительно опьяняюще. Но теперь, когда жар схлынул и тело остыло, пришло время столкнуться с последствиями своих поступков.

Милые девушки.

Что с ними не так? Я видела, как они глотают мышей, и все равно хотела стать одной из них.

А теперь возникает вопрос, даже несколько вопросов: «Что, черт возьми, со мной не так? Где была моя голова?» Будто логика помахала мне ручкой и ушла