Джули Чан мертва - Лианн Чжан

Мы вместе.

Они верят в Это. Теперь понятно: вера – необходимая часть их внутренней гармонии, их единства, их общей энергии.

Я должна подстроиться, чтобы стать одной из них. Я должна поверить в Это, чтобы стать их сестрой.

Неважно, что я думаю на самом деле, какие доводы и логика звучат на подкорке, удерживая меня от единения с сестрами. Я должна принести сомнения в жертву огню. Я не могу упустить шанс стать частью чего-то большего, особенно теперь, когда я наконец нашла родных, которые понимают мои изъяны, нежно меня обнимают, любят меня – Джули. Они стали частью меня – кровью в моих жилах, сердцем, бьющимся в груди, опорой, удерживающей меня от падения в бездну.

Я заставлю себя поверить, если это необходимо. Даже если придется довериться богу, в существование которого я не верю. Я сделаю все, чтобы войти в новую семью.

Я готова.

– Как мне поклясться в верности?

Девушки в восторге от моего решения. Их тела вибрируют, искрятся от странно заразительного возбуждения. Оно бьет в грудь, словно я поглотила часть солнца, и я понимаю: это начало, опьяняющий знак того, что меня принимают.

Белла Мари выпрямляется, вся сияя.

– Это живет в нас, в нашей любви. В нашей преданности друг другу. Пока мы открываем Это свое сердце, Он отвечает нам тем же. – Она садится рядом со мной и показывает маленькую мышку в своей ладони. Розового крошечного детеныша. Он зевает, широко раскрывая крошечный рот.

Она берет одну мою руку в свою, другой удерживая мышку.

– Повторяй за мной. – Она смотрит на существо в моих ладонях. – Ты вырастешь сильной.

Я делаю то же самое. Мы все повторяем за ней. Смотрим на своих мышек, вкладываем в них наше желание, нашу нежность.

– Ты вырастешь сильной.

Затем Белла Мари передает свою мышку мне, а Ана берет мою. Мы передаем мышек по кругу. В ладонях у каждой – розовые тельца, извивающиеся, живые.

Теперь очередь Эммелин.

– Ты вырастешь красивой.

– Ты вырастешь красивой.

Мы снова меняемся. И так – несколько раз. Новая мышка – новое пожелание. Мы напитываем этих крошечных существ своей преданностью, своими мечтами, своей удачей, глядя, как они извиваются в наших руках.

– Ты вырастешь богатой.

– Ты вырастешь любимой.

– Ты вырастешь в безопасности.

– Ты вырастешь смелой.

– Ты вырастешь обожаемой.

– Ты вырастешь успешной.

Теперь моя очередь. Моя первая мышка снова у меня в руке. Я вкладываю в нее свое желание.

– Ты вырастешь достойной.

– Ты вырастешь достойной.

– А теперь, – говорит Белла Мари, – мы должны принять ту любовь, которую отдали Это, как свою. Впитать Это в себя.

– Впитать?

– Да, – мягко отвечает она. – Смотри.

Скрипка вздрагивает резким вибрато. Белла Мари размыкает губы и кладет мышку на язык. У нее во рту – крошечное существо, едва заметное в полутьме. Я не могу отвести взгляд: смотрю в темные глазки мышки, скрытые под тонкой кожей, слепые. Но вот Белла Мари закрывает рот и начинает жевать, медленно, размеренно. Атмосферу нарушает хруст костей.

Мне кажется, я слышу писк, но, возможно, это просто скрипка.

Она глотает. Открывает рот.

Мышки больше нет. Только язык, десны, белые зубы и розовый небный язычок.

Я смотрю в ее раскрытый рот. На мгновение мне кажется, что это какой-то фокус, игра, как с таблетками в самолете. Что мышка просто спрятана у нее за спиной, а не проглочена. Но вот ее губы складываются в улыбку, и я понимаю: никакого обмана нет. Белла Мари ее проглотила. У меня перехватывает дыхание, я быстро моргаю, будто в веке застрял комар.

– Теперь твоя очередь.

Моя мышка дергается. Она лениво поворачивает головку, будто потягивается, будто видит, будто вовсе не слепа, а все понимает и чувствует. Знает, что ее сейчас могут съесть. Я дышу часто-часто, кожа покрывается потом.

Я не чувствую ни радости, ни восторга, ни красоты. Я не хочу ее есть. Я не хочу ее впитывать. Мне страшно.

– Не бойся.

Я вижу Майю сквозь языки пламени. Как она узнала, о чем я думаю?

– Нечего бояться, – говорит Лили.

– Теперь у тебя есть мы, – говорит София.

– Мы рядом, – говорит Анжелик.

– Мы защитим тебя, – говорит Ана.

– Мы семья, – говорит Келли.

– Семья, – говорит Эммелин.

И все девушки кладут мышек в рот. Жуют, жуют, жуют, хрустят, хрустят, хрустят. Глотают. Все такие свежие, счастливые, сияющие. Я хочу быть такой же. Счастливой и сияющей. Бесстрашной.

Белла Мари опускается на колени, ее платье припорошено песком. Она берет мою руку, придвигается ближе, ее худые бедра прижимаются к моим ногам. Ее дыхание – запах крови и плоти – касается меня.

– Ты будешь едина с нами, – говорит она. – И я люблю тебя. А теперь ешь.

– А теперь ешь, – повторяют они.

Их взгляды пронзают меня, будто прожигая кожу, вытягивая тепло из груди, пока не остается пустота, холодная и черная. Я должна это сделать, иначе они меня возненавидят. Если я не съем эту мышь, они не примут меня в семью. Если остановлюсь сейчас, я никогда не стану их сестрой. Меня отвергнут, забудут, снова бросят.

Что такое одна маленькая мышь по сравнению с этими прекрасными девушками, семьей, о которой я всегда мечтала?

Все вокруг замирает, воцаряется тишина. Я смотрю на мышку, чувства притупляются, растворяются. Мне не страшно и не хорошо. Я ничего не чувствую. Мышка – ничто. Она должна оказаться внутри меня, чтобы я ожила. Чтобы снова стала полноценной. Я должна съесть ее, чтобы получить их любовь.

Я подношу ее ко рту, кладу на язык. Мышка дергается, крошечные лапки отчаянно пытаются выбраться из влажной, липкой клетки. Меня передергивает, но я перекрываю ей путь. Я чувствую ее панику. Лапки бьют по языку. Головка тычется в губы. Я вздрагиваю и резко сжимаю челюсть, прекращая ее мучения, ощущаю вкус металла, мягкий череп сминается под моими зубами. Я не жую и глотаю мышонка целиком, хоть и рискую задохнуться. Раньше я никогда так не делала, даже таблетки не глотала.

Мышка касается моего языка. Скользит по горлу. Крошечные когти царапают горло, словно она еще жива, отчаянно пытается выбраться, карабкается вверх по пищеводу. Я проглатываю ее. Все. Больше я ее не чувствую, она исчезает где-то внутри.

Я открываю рот. Показываю девочкам, что все исполнено. Я одна из них. Мы – семья.

Они с радостными криками бросаются ко мне, окружая теплой защитой, заполняя пустоты, которые сами же только что во мне проделали. Белла Мари обнимает меня