Джули Чан мертва - Лианн Чжан

– Николай был первым, кто поклялся Это в верности. Однажды ночью, во сне, Это передал ему послание. Попросил пожертвовать ему что-то очень дорогое – глаз. И, когда Николай проснулся, он понял – всем сердцем, – что должен последовать указаниям Это. И тогда он взял ложку и…

Она знаками показывает, как выкалывает себе глаз.

– А через неделю, работая в поле, он нашел карманные часы, и его жизнь, и жизнь всех нас изменилась навсегда.

Господи. Кем Николай себя возомнил? Пародией на Жанну д'Арк?

Скорее всего, у него был психоз – от крестьянской жизни, от недоедания и хронического стресса. Один дурной сон, капля везения – и он заставил все свое потомство следовать какой-то бредовой религии.

И вот я здесь.

Прекрасно.

Белла Мари накрывает своей ладонью тыльную сторону моей руки.

– Чтобы по-настоящему стать частью семьи, чтобы Это услышал тебя, ты должна сделать то же самое.

Я морщусь, пульс подскакивает от страха.

– Выколоть себе глаз?

Она смеется – коротко, резко. С явным удовольствием.

Остальные девочки тоже хихикают. Скорее даже тихо прыскают.

– Нет-нет-нет, дорогая. Пообещай пожертвовать нечто дорогое для тебя. То, что близко твоему сердцу. Чем значительнее жертва, тем больше награда. – Она сияет. Белла Мари действительно в это верит.

– А ты? Что пообещала ты?

Ее лицо смягчается. Она опускает взгляд на свой живот, проводит по нему ладонью.

– Отец заставил меня пройти ритуал в тринадцать. Это совпало с первым кровотечением. Я так ненавидела ПМС, что предложила свою утробу, лишь бы избавиться от боли. В пятнадцать мне поставили диагноз эндометриоз, а через год признали бесплодной из-за первичной недостаточности яичников.

Она делает долгий вдох и закрывает глаза, будто скорбит. Я невольно думаю: «Может, поэтому она так холодно отнеслась к „жертве“ Анжелик?»

– Отец был вне себя, когда понял, что я наделала. Я была безрассудна: одним желанием я оборвала наш род, положила конец нашей многовековой истории. Но я была всего лишь ребенком, которому было больно и который отчаянно хотел облегчения. Я не понимала, что на самом деле значит моя жертва.

Ее голос звучит хрипло, устало. И у меня против воли сжимается сердце. Ее боль настолько искренняя, что сбивает с толку, заставляет меня склониться перед портретом Николая, под его нависающей тенью.

– Но я пообещала исправить свою ошибку. Поэтому у меня есть вы, мои дорогие. Моя семья, которая продолжит мою историю. – Она открывает глаза, кладет руки мне на плечи. Смотрит на меня с нежностью, как мать, дающая совет дочери. – Подумай как следует. Не повторяй моей ошибки и не обещай слишком много. Что бы ты ни предложила, Это неизбежно взыщет плату. Когда – нам знать не дано, но это неминуемо. И все же дар должен быть значительным. Это не примет ничего слишком малого.

Я впиваюсь ногтями в ладони, все внутри натянуто до предела. Я хочу, чтобы этот кошмар скорее закончился. Слишком много всего и сразу.

– И как мне сделать подношение?

– В этом и есть Его чудо. Как только ты объявишь это в своем сердце, искренне пожертвуешь самым дорогим, Это услышит тебя. Ответ ты почувствуешь в душе ясно, отчетливо. Ты узнаешь, что Он принял твой дар. У меня это было похоже на ощущение, будто колибри залетела в сердце – дрожащая, вибрирующая энергия. Но у всех по-разному.

– У меня было мягко, – говорит Лили. – Как облака. Сладко, как сахарная вата.

– Меня накрыло вдохновение, – говорит Ана. – Все казалось возможным. Я могла бы написать сотню стихов!

– А мне было больно, – говорит София. – Меня разрывало изнутри. Я думала, что умру.

– Мне было очень грустно, – добавляет Майя. – Я плакала часами, когда Это наконец услышал меня.

– И я плакала, – вторит Эммелин. – Безутешно.

– Я испытала оргазм, – говорит Келли, широко раскрывая глаза. – Я почувствовала, как Это вошел в меня. Много раз. Это было потрясающе. Тело билось в судорогах до утра.

Ну спасибо, Келли. Спасибо за ненужные подробности.

– Тогда зачем здесь Николай? – спрашиваю я. – Если мне достаточно просто сказать это в голове?

– Для поддержки, разумеется, – отвечает Белла Мари. – Давать клятву, отказываться от чего-то дорогого может быть жутко страшно. Его портрет здесь, чтобы напоминать тебе о величии, к которому привела его жертва. Чтобы показать – все это не зря.

– А вы не останетесь?

– Принесение жертвы – священный процесс. Ты должна остаться наедине с Это. Присутствие члена семьи может оказать лишнее давление. Но свидетель все же нужен, чтобы знать, что ритуал завершен, – она указывает на Виктора. – Когда твою жертву примут, ты передашь знание свидетелю, и тайна будет храниться вечно.

– Подождите, значит, Виктор знает все ваши обещания?

Белла Мари кивает.

– Это обязанность, которую исполнял его отец и все его предки до него. Семейное наследие, его долг.

– А если он расскажет?

– Он сгорит в священном огне.

Не выдержав, я смеюсь, но Белла Мари вздрагивает и недоуменно вскидывает на меня взгляд.

– О. – Я прочищаю горло. – Вы серьезно.

– Дорогая, я все это время говорила серьезно. Я раскрываю тебе истину мира. Здесь не до смеха.

– Поняла. – Я прикусываю язык. – Прости.

Она разглаживает свое белое платье.

– Ничего, – говорит она. Очевидно, недовольна. – Мы оставим тебя. Вы трое, ведите себя хорошо, – она улыбается мне, Виктору и Николаю, затем жестом зовет остальных девочек за собой. Они собираются за ней цепочкой, как утята, помахав мне на прощание.

– Удачи, – говорит Белла Мари.

– Я буду за тебя молиться, – говорит Келли.

– Скоро ты станешь частью семьи, – говорит Майя. – Официально. Одной из нас!

– Нашей семьи, – добавляет Эммелин.

– Надеюсь, у тебя голова скоро пройдет, а то мне будет очень неловко, – говорит София. – Но ты все равно красивая.

– Очень красивая, – вторит Ана.

– Потрясающая, – говорит Лили. – Правда.

Дверь захлопывается за ними, эхо разносится по пустому залу.

Я смотрю на Николая. Одноглазый, как пират.

На Виктора, который безучастно смотрит на стену.

Поднимаю руки, проверяю оковы. Цепи звякают, впиваясь в запястья.

Я вздыхаю.

Как я вообще сюда попала? Я всего лишь хотела стать инфлюенсером.

Я смотрю на странную тень за спиной Николая.

Похоже, пора сделать подношение дьяволу.

56

– А что обычно предлагают?

Взгляд Виктора скользит ко мне.

– Мне не дозволено говорить.

Я закатываю глаза.

– Ну да, ну да. Не то сгоришь в священном огне. Ты правда в это веришь?

Он хмурится, явно задетый моим недоверием.

Что ж, справедливо. Ему здорово промыли мозги. Целая линия Викторов-старших, воспитанных быть секс-игрушкой и исполнять роль священного свидетеля этих жертвоприношений. Дикость.

Пожалуй, сейчас