Джули Чан мертва - Лианн Чжан

– Тебе хорошо платят? – спрашиваю я.

– Служить Мельнибургам – уже само по себе награда. Это величайшая честь в мире.

Ну да. Конечно. Он буквально раб.

– Ты когда-нибудь покидал этот остров?

Он сжимает зубы, не желая отвечать. Но, выдержав паузу, все-таки качает головой, опуская взгляд в пол.

– Ты бы всем понравился, – говорю я. – У тебя есть особый вайб. Как у Александра Скарсгарда.

– Кто такой Александр Скарсгард?

– «Тарзан»? «Большая маленькая ложь»?

Он наклоняет голову и растерянно смотрит на меня.

Я раскрываю рот.

– Ты что, вообще не смотришь телевизор? Фильмы?

– Только то, что разрешает мисс Мельнибург. Иногда – олимпиаду. Мы любим олимпиаду.

Вот почему он все время о ней говорит.

– А «Наследники»? Ты должен был смотреть «Наследников».

– Что такое «Наследники»?

Господи.

– Сериал… лучший сериал на свете. – Я вздыхаю. Бесполезно. Есть вещи поважнее. – А Хлоя? Ты можешь сказать, что она предложила?

Он смотрит на меня.

– Я должен хранить это в тайне…

– Знаю, знаю. Сгоришь в огне и все такое. Но она мертва, так что технически не может мне рассказать, даже если бы захотела. И я ее сестра-близнец! Думаю, она бы хотела, чтобы я знала.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

Я склоняю голову набок, стараясь мило улыбнуться.

– Пожалуйста, а? Ну никто же ничего не нарушит. Я же, по сути, – Хлоя. Я тебе разрешаю. – Я легонько касаюсь его голени пяткой.

Он ерзает, и я даже смущаюсь от мысли, что заставляю так нервничать взрослого мужчину.

Но ладно. Это все равно не по-настоящему. Никакого священного огня не будет. А мне нужно знать. Мне кажется, стоит услышать ответ, и все встанет на свои места.

Как вытянуть из него информацию, если его разум скован какими-то нелепыми запретами?

Он строит из себя безэмоциональную холодную глыбу. Но он человек. У него должны быть желания. Чем меньше у тебя есть, тем сильнее ты чего-то хочешь – уж это мне известно не понаслышке.

А что, если этим воспользоваться?

– А если я предложу тебе сделку? – спрашиваю я.

Его глаза расширяются.

– М-мне?

– Давай так: ты скажешь, чем пожертвовала Хлоя, а я дам тебе все, что ты захочешь.

– Все?

– Да. Все что угодно.

Я, конечно, завышаю ставки, но выполнять это обещание не собираюсь. Как только все закончится, я вряд ли его снова увижу. Вранье ничего не изменит.

Он серьезно задумывается, даже начинает грызть ногти. Как трогательно. Бедняжка.

– Олимпийскую медаль?

Боже. Как просто.

Я даже, возможно, смогу исполнить его мечту: наверняка на eBay найдется пара копий.

– Я сделаю кое-что получше, – говорю я. – Я достану тебе золотую медаль.

Он приближается на шаг.

– Что? Правда?

– Да! Обещаю: если ты скажешь, чем пожертвовала Хлоя, я достану тебе золотую медаль. А если нет, пусть Это сожжет меня священным огнем. Торжественно клянусь.

Он принимает это на веру. Обходит мой стул кругом, смотрит на Николая, будто спрашивает разрешения, что-то бормочет и вздыхает.

– Ее приемных родителей, – наконец говорит он, щурясь, явно ожидая, что сейчас взорвется. Но ничего не происходит. Виктор открывает глаза, плечи расслабляются. Он оглядывается, удивленно выдыхает. – Ван Хейзены. Она предложила их.

Ого.

Вот почему Хлоя считала, что виновата в том, что их сбила машина.

Хотя… какова вероятность?

Нет. Надо взять себя в руки. Наши родители погибли в аварии, и никто их не сглазил. Миллионы людей погибают так каждый год. И Ван Хейзены рано или поздно все равно бы умерли, учитывая их возраст.

Это просто совпадение. Конечно.

Виктор стряхивает с себя невидимую пыль, явно радуется, что его не убили на месте.

– Видишь? – говорю я. – Мне можно доверять. Я знала, что с тобой ничего не случится. Я на твоей стороне. Но раз уж мы об этом заговорили… Белладонны… остальные… они как-то причастны к смерти Хлои?

– Мисс Мельнибург никогда не причинит вреда семье. Никогда. – Кажется, он оскорблен до глубины души, что я посмела допустить подобную мысль. – Но иногда, после того как Это забирает свое, тот, кто сделал подношение, может испытывать сильное чувство вины и раскаяние. – Он наклоняется ближе. – Как миссис Мельнибург, – шепчет он. – Она пыталась… – Он изображает петлю.

Значит, это были не просто инсульт и деменция.

– Ты хочешь сказать, Хлоя могла… суициднуться?

– Суициднуться?

Точно. Я забыла, с кем разговариваю. Пещерный Скарсгард, который смотрит только олимпиаду. И зачем я вообще так тщательно выбираю выражения?

– Совершила самоубийство, – поправляю себя я.

Он пожимает плечами.

– Такое возможно.

Чем больше я узнаю об этом острове, тем логичнее кажется мое предположение о возможной причине смерти Хлои. Возможно, авария Ван Хейзенов стала мигом расплаты, показавшим, что так называемая «семья» Белладонн – безумное извращение. Если бы я пять лет провела в такой компании, меня, наверное, тоже потянуло бы на отчаянные поступки, лишь бы вырваться.

Но это все равно не объясняет, почему она позвонила мне.

За мгновение перед смертью сказала: «Прости».

Она молила меня о прощении. Это был даже не крик о помощи.

Почему?

Я слышала, что перед смертью у людей перед глазами проносится вся жизнь. Может, в те последние минуты она подумала обо мне, о своей настоящей семье?

Но за что она извинялась?

За наше детство? Нет. Там извиняться было не за что.

За видео? Да. В этом уже есть смысл.

Она использовала меня ради контента, уже будучи под влиянием Беллы Мари, затянутая в этот извращенный мир, где жрут мышей, где разум мутнеет от наркотиков и коллективной истерии. А если потом, придя в себя, она поняла, как ужасно со мной поступила? Может, она хотела извиниться, пока у нее была возможность?

Хлоя не всегда была такой эгоистичной. Когда-то она была доброй, любящей. Но обещание власти развращает, толкает на ужасные поступки, особенно одиноких и отчаявшихся. А когда мы наконец вырываемся из этого защитного, но токсичного вакуума, видим, какую боль причинили окружающим, естественно испытывать вину и сожаление, желать все исправить, даже если для этого нужно взглянуть в лицо неприятной правде.

Может, именно это сестра и пыталась сделать, когда позвонила мне и извинилась?

Пыталась исправить то, что было между нами.

История Хлои давно закончилась. Я никогда не узнаю, какими были ее истинные намерения. Я сама решу, во что верить, сама построю свою жизнь.

И все же, осознавая, что в последние мгновения жизни она думала обо мне, я чувствую, как грудь разрывает от раскаяния. Она извинилась, хоть и только перед смертью, а я… я забрала у нее все.

Я правда ужасный человек. Я заслужила