Лето в Российской империи - Женя Гравис

после долгой зимы наконец вернулся, чтобы полежать на нагретых солнцем досках и накупаться вволю. Или с утра, по росе, к радости бабушки, надев калоши, убежать в лес и вернуться с фиолетовыми от черники губами и полным ведерком земляники, почти не уступающей размерами огородной клубнике, но вкуснее, наверное, в тысячу раз. А потом есть ее, залитую парным молоком, из огромной деревянной миски.

С самого начала маленький Гера знал, что однажды его летние поездки в скит закончатся. Детям объяснили, почему брат больше не ездит на лето в Заладожскую обитель. И тогда Гере ужасно хотелось побыстрее стать таким же большим и сильным, как Василь.

В одиннадцать он приехал сюда, зная, что это его последнее лето в ските. И поэтому постарался впрок впитать в себя летние жаркие лучи, запахи можжевельника и сосновой хвои, бодрящий холод утренней воды и вкус морошки и жареных подосиновиков.

Следующее лето маленький колдун провел уже в Академии.

Этим вечером никто не вышел встречать повзрослевшего колдуна. Заладожскому скиту не свойственна суета. Местные не прерывают своих дел при прибытии гостей и не задают вопросов. Если ты пришел – значит, так нужно. И ты сам знаешь, куда тебе идти.

Аверин прошел чуть дальше и снова остановился у края двора.

Некоторое время он стоял, смотрел и думал, что, несмотря на все разногласия с бабушкой, в какой-то момент почти превратившиеся в холодную войну, он уже не раз ловил себя на том, что в случае опасности: и во время нападения императора, и во время Прорыва, старался отправить близких именно сюда, в скит. Не только потому, что рядом глубокая и опасная для дивов Ладога. И даже не потому, что здесь живут сильные колдуньи.

А потому, что где-то глубоко в сердце именно это место всегда оставалось для него оплотом безопасности.

– Ну здравствуй, – тихо сказал он.

– И вам болезней и горестей не знать, Гера, – раздался откуда-то голос, и из-за дровяного сарая вышла пожилая, но статная монахиня. Ее облик показалось Аверину смутно знакомым.

Он всмотрелся в загорелое, покрытое мелкими морщинами лицо:

– Сестра Аглая!

– Я, Гера, я. Узнали вы меня, ваше сиятельство. А вы выросли, и сильно. Теперь наоборот: это я вам по грудь. Молочка хотите? Ваша любимая Мелашка померла давно, но это от ее прапраправнучки.

Аверин улыбнулся, вспомнив черно-белую телочку с рыжим пятном на лбу, которая когда-то бегала с ним наперегонки, а через год превратилась в огромную ленивую корову.

– А давайте, сестра Аглая.

И от одной этой улыбки, от одного знакомого голоса на душе вдруг стало невероятно тепло. Он даже на миг забыл, зачем приехал.

Бабушку Аверин нашел на ее любимом месте – на лавочке под древней раскидистой могильной сосной. Старая монахиня сидела, привалившись спиной к узловатому стволу, и, прикрыв глаза, грелась на припекающем летом северном солнце.

– Марину пока не нашли, – проговорил он, ощущая себя дивом, пришедшим с докладом. – Но есть версия, что ее могли увезти в деревню Ристилахтинской общины, для суда. Оттуда родом и утонувший юноша, и карелы, напавшие на Волобуевых. Вы знаете, где это? И где Кузя?

– Кузя твой спит. Час назад прилетел, поел и на боковую. Вон там, на крыше коровника.

Аверин присмотрелся и действительно заметил свисающий с темных досок полосатый хвост. Бедняга, похоже, и правда умаялся, раз никак не отреагировал на возвращение хозяина.

А бабушка, проследив за его взглядом, проговорила тихо, почти ласково:

– Детей бы тебе.

– Прошу вас, не сейчас, – взмолился колдун.

И бабушка совершенно неожиданно ответила:

– Хорошо. Ты поел? Путь будет долгим. И ты не забыл, как грести? До общины на катере не пройдешь.

Лодку, крохотную долбленую куутти, Кузя загрузил прямо на палубу катера и, скептически посмотрев на плавсредство, больше похожее на корыто, чем на лодку, спросил:

– А вы уверены, что она троих выдержит?

– Двоих, – ответил Аверин. – Ты поедешь котом.

Но и сам он смотрел на лодку с подозрением. Кроме весел, коротких и плоских, монахини принесли еще и шест. И по приготовленному снаряжению стало совершенно ясно: придется не просто плыть, а пробираться узкими протоками шхер.

За штурвал встала все та же молчаливая сестра Анна. Катер отчалил. Бабушка уселась на банку и снова прикрыла глаза, будто задремала. Кузя, решив, видимо, последовать ее примеру, оставил одежду внизу и, выбравшись наружу уже котом, ушел на нос досыпать.

А у Аверина все никак не получалось собраться с мыслями. Что-то упорно не складывалось, не стыковалось. И вроде бы все детали сходились, но какого-то куска не хватало. Сыщик знал это состояние. Строить догадки в нем совершенно бесполезно: именно за недостающим фрагментом мозаики они и плыли.

Из-за скалистого мыса вдруг показался огромный крест, сложенный из толстых бревен. Ничего удивительного в этом не было, таких крестов на берегах Аверин видел множество. Но этот его поразил: он стоял прямо в воде. Причем на достаточном удалении от берега, чтобы нельзя было списать его местонахождение на то, что Ладога сильно поднялась и затопила островок или утес. Нет, очевидно, именно так и было задумано.

– Что это за крест, матушка? – спросил он.

Бабушка открыла глаза.

– Это могила матушки Степаниды, – тихо ответила она, даже не глядя в ту сторону.

Аверин нахмурился. Могила? В воде?.. Что за ерунда? Монахиня утонула и тела не нашли? Обычно при монастырях таких меток не ставят, просто хоронят в пустом гробу личные вещи…

И тут мысль ударила его будто молния. Все, что рассказал следователь Сергиенко, стремительно пронеслось в голове.

– Матушка Степанида погибла на войне с фашистами? На Ладоге? – осторожно спросил он.

Бабушка лишь едва заметно кивнула.

Аверин понял, что говорить об этом старая монахиня не хочет. Но и сам он уже не мог молчать, оставив без ответа свои многочисленные вопросы.

– Ваши сестры работали под Шлиссельбургом? Охраняли Дорогу жизни?

– Не только. – Бабушка отозвалась сразу, будто все-таки ждала этого вопроса. – Иногда и сами водили караваны.

– Что? – совершенно искренне удивился Аверин. – Матушка, вы что же, водили полуторку?!

Она неожиданно едва заметно улыбнулась и повернулась к правнуку. В ее глазах вспыхнули искры какого-то юношеского задора.

– Бывало и так. Но чаще в моих руках был штурвал катера. Мы сопровождали баржи с беженцами до Кобонского створа. Там уже ждали свирские. Меняли нам людей на тушенку и медикаменты.

– Выходит, вы, как корабли конвоя на Балтике, защищали баржи? Но как?

– А как это делают колдуны? Вот этим. – Она вытянула вперед свои узловатые, морщинистые руки. – У кого-то из сестер оружие, у кого-то