Лето в Российской империи - Женя Гравис

– Мы поняли, – быстро ответила бабушка. – Благодарствуем за обед, для нас и палвэлия. Пойду утешу Хелми, поставим свечу в вашей церкви, да и в обратный путь.

– Тихой воды вам. – Староста встал, перекрестил их и снова позвал: – Айли!

И, как только девочка зашла, велел:

– Проводи гостей к Хелми.

Дом вдовы и выглядел по-вдовьи. Небольшой, неказистый, хотя и с явными следами ремонта. Похоже, жители деревни помогали ей, а может, и сын приезжал иногда, крышу поправить. Но много ли сделает послушник в доме, где давно нет хозяина?

Сеть во дворе, со свежими следами починки, говорила о том, что и кормила себя женщина самостоятельно.

Айли скользнула в приоткрытую дверь, какоето время пробыла внутри, а потом вышла наружу и покачала головой:

– Тетя Хелми просит простить ее, но пригласить она вас не может. В болезни она, в горячке. Боится матушку заразить.

– Здоровья ей крепкого. Да передай, что всегда ей рады в Заладожском ските, если душа ее просит утешения, – не споря, ответила матушка и степенно вышла со двора. – Идем в церковь, – проговорила она, когда убедилась, что девочка больше ее не слышит.

– Свечку ставить? Или там есть с кем побеседовать? – спросил Аверин и, чтобы было понятнее, добавил: – Тут что-то нечисто. Староста явно недоговаривает. Заметили, как у него изменился тон, когда он заговорил о наших молодчиках? И вдова эта… Сдается мне, ничем она не болеет. Просто говорить не хочет.

– Верно, – согласилась бабушка. – Она сына потеряла. Помирала бы, меня пригласила. Кто еще за его душу молиться будет? Да только эти люди, если говорить не хотят, будут молчать, хоть пытай, хоть золотом осыпь. Вот что. Давай сначала на берег сходим. Все равно по пути. Внимательно смотри и ищи, у меня глаза уже старые.

– Что искать, матушка?

– Камень. Не случайный, а явно руками поставленный. Или крест из веток. Может быть, не сразу заметный, но точно должен быть.

Они пошли вдоль берега, старательно всматриваясь в торчащие из гальки куски скал и кусты. Дети уже перестали обращать внимание на чужаков и вернулись к своим обычным занятиям. Две женщины перевернули лодку и теперь скоблили ее дно, очищая от гнили и зелени. Видимо, будут смолить. Деревня жила своей жизнью.

– Ничего, – наконец сказал Аверин, когда они дошли до крутой каменистой тропинки, уходящей вверх по склону.

– Именно, – согласилась бабушка. Она выглядела довольной.

– Вы имеете в виду, что Хелми ничем гибель сына не отметила? Скорбь не выразила? Ни крестом, ни даже камнем? – уточнил Аверин.

– Ни платком, – добавила бабушка. – Верно мыслишь. Пойдем.

И она принялась взбираться по тропе вверх.

Аверин хотел было предложить ей помощь, но, посмотрев, как почти столетняя монахиня ловко скачет по камням, передумал. Самому бы не оплошать. И стало ясно, что секрет здоровья старой графини не только в том, что к ней привязаны сильнейшие дивы, подпитывающие ее своей энергией. Сколько раз в день матушка игуменья взбирается по таким тропам? Церковь скита тоже стояла на пригорке, и маленький Гера не помнил, чтобы там была лестница. Да и какая в ней нужда? Сотнями ног, из поколения в поколение поднимавшихся по склону, камни уже давно превратились в подобие ступеней.

Церковь оказалась темной и приземистой. Солнечные лучи освещали белый пол и две скамьи вдоль стен. Сам алтарь был расписан не слишком умело, зато ярко, словно детскими рисунками.

Священник, просто одетый в изрядно полинявшую рясу с закатанными по локоть рукавами, обнажавшими загорелые крепкие руки рыбака, повернулся, и оказалось, что он совсем молод, лет тридцати от силы. Небольшая рыжеватая бородка, чуть похожая на козлиную, украшала его лицо.

– Ну здравствуй, Петр, – проговорила бабушка.

– И вам долгих лет, матушка Ефросинья. – Священник глубоко и уважительно поклонился.

Но на его лице Аверин успел заметить легкую тревогу, а в речи – едва уловимый акцент. Карел, возможно, местный, отучившийся в семинарии.

– Не волнуйся, я, пока Геру не пристрою, в могилу не лягу, – усмехнулась бабушка.

И Аверин с удивлением обнаружил, что набившая оскомину фраза не вызвала у него раздражения, а прозвучала как старая семейная шутка.

– Ваше сиятельство… – Священник уставился на сыщика как на чудо. – Какая честь! Как же вас занесло в наши края?

Лицо у него было приветливое, даже восхищенное, но где-то в глубине светлых глаз тревога только усилилась.

– Не юли, Петр. Небось сам уже догадался. Кого хочешь можешь обманывать, а меня не надо. Не получится.

– Да как можно, матушка, да что вы, какой обман? – Священник потупился.

Аверин понял, что здесь никаких предисловий и разговоров о погоде не будет. Бабушка сразу решила брать быка за рога.

– Отец Петр, я бы хотел задать вам несколько вопросов о ваших прихожанах. В первую очередь о погибшем юноше Тойво и его матери Хелми. Приходила ли она? Ставила ли свечу, просила ли о заупокойной службе?

– Нет, ваше сиятельство, не заходила и не просила. Заболела она, от тоски, видимо. Муж ее утонул, и сын младший. Теперь, выходит, одна осталась.

– И ты сам не догадался, что надо утопленника отпеть да помянуть? – Бабушка посмотрела священнику прямо в глаза.

– Так это… – Он смутился. – Мать не признала… Как я-то? Прости меня Господи, тело ведь еще не нашли. Думаю, не верит она, что последний сын погиб.

– Не верит или знает, что жив? – Бабушка продолжала сверлить монаха взглядом.

Эта мысль пришла Аверину в голову еще на берегу.

– Что, если Марину похитили прямо с острова, а пропавшую лодку украла вовсе не она, а тоже бросившийся в воды Ладоги от страха молодой послушник? Уж больно вся эта история кажется шитой белыми нитками от начала и до конца, – заметил он.

– Да не знаю я! – взмолился отец Петр. – Вот вам истинный крест! – Он размашисто перекрестился.

– А кто весть о смерти Тойво в деревню принес, вы знаете? И заодно скажите, Антти Раутиайнен и Микка Лехтинен вам не знакомы?

Священник длинно и тяжело вздохнул. Потом перевел взгляд с Аверина на матушку игуменью и обратно. И снова опустил голову. Бородка у него зашевелилась, будто отец Петр кусал губу. Наконец он произнес:

– Я понимаю вас, ваше сиятельство: вы выполняете свою работу. А вы, матушка, свой долг. Но и вы меня поймите. Мне с этими людьми жить. И служить им до могилы. И сын мой, даст Бог, в семинарию пойдет. Не могу я вам ничего сказать, не мои это секреты. Считайте, что тайна исповеди.

Бабушка шагнула вперед, маленькая, хрупкая, но