Лето в Российской империи - Женя Гравис

– Это я понимаю. Но там была земля.

– А, ты об этом, Гера… – Ее улыбка стала печальной. – Зимой было проще. Див сидел в кузове и при воздушной атаке просто взлетал вверх, сбивая бомбардировщик. Потом старался вернуться на свой пост. Если не выходило и бедняга падал на лед, но был еще жив, машины останавливались и подбирали упавших, ведь даже ладожский лед отнимает много силы. Летом же…

Она вдруг прикрыла глаза и заговорила тихо и размеренно, так, что ее голос почти сливался с гудением мотора.

– Послушницы ходили по домам и собирали столовое серебро. Я лично велела Анонимусу упаковать все, даже позолоченный сервиз, что пожаловала моему прадеду сама Екатерина Великая. Только тот набор, что Соня Колчак на свадьбу с Филиппом дарила, оставила. Рука не поднялась.

И вот собрались мы гнать баржу с серебром. Много его было, нам даже военный катер выделили для сопровождения. Вышли ночью, без огней: матушка Степанида и Илья, самый сильный наш див, были на самой барже. Я на военном катере, а сестры Мария и Татьяна на наших монастырских катерах. Мы уже прошли Осиновецкий, как они появились. Два или три бомбардировщика, и с ними истребители. Они всегда подлетали первыми и били по палубе прицельно, чтобы не дать дивам взлететь.

Альба моя сразу к зенитке кинулась, а Илья… он хорошо сражался: два бомбардировщика огненными шарами полыхнули. Со вторым, должно быть, он в воду и рухнул. Потому что третий нас достал. Баржу тряхнуло, повело, и сразу стало понятно: это не просто пробоина. Судно начало разваливаться на глазах.

Я видела матушку Степаниду; она стояла, держась за леер, и смотрела, как вода идет внутрь. В воду прыгать не стала, будто еще надеялась, что можно что-то сделать, спасти бесценный груз.

Мы подошли настолько близко, насколько смогли. Катера крутились рядом, сестры выкрикивали команды. Но баржа тонула слишком быстро. Серебра там было больше тонны, и оно тянуло вниз.

Потом полыхнуло. То ли еще раз попали, то ли топливо рвануло, не знаю. Вспыхнуло, и мне показалось, что наступил день, так ярко на мгновение осветило все вокруг. Матушка Степанида успела перекреститься. Я это точно видела. А потом баржа переломилась, и ее просто не стало.

Мы еще какое-то время стреляли. Альба палила и рычала, злобно так, страшно. Но самолеты ушли, сделав свое дело. Стало тихо.

Вот тогда я впервые с малолетства заплакала. Не из-за груза даже, который очень бы помог на фронте. Как бы глупо это ни звучало, плакала я по нашему старинному сервизу, с гербом и вмятиной на одном блюде, я его помнила с детства. А матушку я оплакала уже под этим самым крестом. Всех оплакала. И Аркашу.

Она замолчала и открыла глаза. Но взгляд ее был устремлен не на правнука и даже не на ладожскую воду, а куда-то вдаль, в прошлое.

Так они и молчали весь оставшийся путь, пока Анна, выглянув из рубки, не сказала:

– Швартуемся.

Катер подошел к пирсу, вернее скорее к настилу на прибрежных камнях. Аверин, спрыгнув первым, помог бабушке спуститься по узкому шаткому трапу.

Пахнуло легким запахом болотины.

Кузя, отчаянно зевая, спустил лодку и оттолкнул катер, помогая ему отойти от берега.

– Можешь, как пойдем по протоке, поохотиться в лесу, – сказала ему бабушка.

– Не, – Кузя потянулся, – я без необходимости никого живого не ем. Вот если меня ранят…

– Давай без «ранят». – Аверин покачал головой. – Мы едем просто поговорить. А в этих лесах можно охотиться с дивом?

– Нельзя, если ты браконьер.

Слово «браконьер» она сказала не по-русски, а по-карельски: салапюютяйят – «тайные ловцы». Аверин карельского не знал, но некоторые слова помнил еще с детства. И что-то внутри шевельнулось, какая-то мысль, но не успела оформиться и исчезла.

Он посадил бабушку в лодку и помог Кузе спустить ее на воду. Сам взялся за шест и оттолкнулся от берега.

– Ты только молчи, – наставительно сказала бабушка. – Говорить и спрашивать буду я.

Протока оказалась такой узкой, что шест приходилось использовать даже чаще, чем весла. А временами между берегом и «расческами» – поваленными штормом деревьями, нависшими над водой, – приходилось буквально протискиваться.

– Да как они на рыбалку-то свою выходят здесь… – чертыхнулся Аверин, старательно отталкивая перегородившее путь бревно. – Какая-то сточная канава, а не протока.

– Венех проходит – и им ладно, – флегматично пояснила бабушка.

Венехом называлась небольшая рыбацкая парусная лодка, которой, по мнению колдуна, давно было место в музее, поэтому он только хмыкнул:

– Дикие у вас тут места.

– Спокойные. Даже моторные лодки тут далеко не все общины признают. Зверя пугают.

Она снова замолчала. А Аверин подумал, что, если бы бабушка не показала, он ни за что бы не догадался искать здесь деревню. Любому было бы очевидно: узкая протока ведет прямиком в болото.

И вдруг пространство разом раскрылось. Только что лодчонка едва не скребла бортами окрестные кусты, а в следующую секунду Аверин даже прищурился от внезапно вспыхнувшего яркого полуденного солнца.

Бухта оказалась небольшой и почти круглой. Вокруг, на отвесных скалах, стеной уходящих в воду, высился темный сосновый лес с редкими белыми прожилками берез.

Ветра тут не было, и вода в этом маленьком фьорде напоминала зеркало, в котором отражались облака и голубое небо. Такие заливы были тихими и теплыми и часто служили убежищем тем, кто не хотел излишнего к себе внимания. Поэтому и назывались эти места «шхерами». Идеальный уголок для деревеньки, живущей промыслом.

И по самой деревне было хорошо заметно, что с внешним миром ее жители особенно не знаются. Никакого тесаного камня, чего уж там говорить о кирпичах, только глыбы дикого камня, на которых стояли прибрежные дома, как на сваях. А выше шли низкие и аккуратные срубы с двускатными крышами, сложенные из почти неструганных бревен.

Сети сушились прямо на жердях, несколько лодок стояли вверх дном и блестели свежей смолой. И, несмотря на заверения бабушки, Аверин разглядел целых две моторки.

У воды было шумно: купались дети. И Аверин подумал, что эта мирная картина сразу выдает, что северное лето в самом разгаре. Кто-то плескался у самого берега, кто-то нырял со скалы, а самые маленькие стояли по колено в воде и что-то собирали между камнями.

Только одна женщина у крайнего дома выпрямилась, прикрыв ладонью глаза от солнца, и посмотрела в сторону прибывающей лодки. Но никакого волнения на ее лице не появилось. Впрочем, а чего ей бояться? Очевидно же, что матушка Заладожского