Два тревожных дня майора Ковалева - Василий Васильевич Моисеев

намного спокойней. Однако Глебову и в голову не приходило, что тот упомянул об орденах на широкой груди десантника только лишь для намека о своей осведомленности. На допросах осведомленность следствия действует на преступников убедительней всяких уговоров и доводов, и хотя бывший начальник РОВД знает о подобных тонкостях не хуже Ковалева, все равно ему будет над чем поломать голову.

Насчет формы одежды Глебов утверждать не решился, а вот про ордена хорошо помнил. Не было их на груди десантника.

– Но вообще-то он орденоносец, – подтвердил Глебов, – жаловался еще. Орден, говорит, дали, а зарплату забыли. А у меня, говорит, семья, дочка в институте учится. Сами-то ладно, говорит, а дочку и обуть надо, и одеть, и за учебу заплатить…

Глебов не утруждал себя точными воспоминаниями того давнишнего разговора, воспроизводя в памяти свое личное понимание нынешних реалий и собственные взгляды на преодоление бытовых трудностей. В этом они сразу поняли друг друга. Поэтому Глебов хорошо помнил, что почувствовал тогда в десантнике родственную душу, стоило им после очередной стопки завести разговор о жизни насущной. Умные люди понимают друг друга с полуслова.

– Кто первый завел разговор об оружии?

Въедливый опер норовил устроить Глебову настоящий допрос. Не учитывает, что кабинет генерала для этой цели мало подходит. И ведет себя как в своей собственной пердольне. Далеко пойдет, если не остановят.

Глебов пожал плечами:

– Не помню. Как-то само собой все получилось, о службе ведь разговаривали. О чем еще могут говорить военные люди между собой? Про оружие не забыли. О трудностях, сложностях. Да, вспомнил! Он первый завел разговор! И начал с патронов. У вас в милиции, говорит, никто стрелять не умеет. Стрелять потому что нечем. Даже стрельбы не проводятся. Вот с этого и началось. И незаметно подошли к тому, что у него этих патронов куры не клюют. Могу помочь, говорит, «маслятами» в случае надобности. По ним часто недочеты случаются. И не только «маслятами». Для хороших людей, говорит, в моих закромах всякое найдется. Оружие, значит. Вроде как пошутил. Я тогда этому не придал большого значения, а через месяц вспомнил… Точнее, мне напомнили.

Глебов замолчал. Задумался. Забыл, наверное, предупреждение генерала не юлить, не хитрить, а рассказывать все как на духу. А может, вспоминал подробности.

– Кто напомнил? – не выдержал Ковалев и сделал какую-то пометку в блокноте.

Оперативник предчувствовал, что в показаниях появятся новые фамилии. И не ошибся.

– Щепкин.

Снова всплыл тот самый Щепа, обещавший майору пять «штук» зеленью за выход из Раздельной. Непростой, видно, малый.

– Зачем он приезжал?

Глебов повел взглядом на генерала, надеясь на его вмешательство. Очень уж не хотелось Глебову делать первые признания именно в кабинете начальника УВД, и уж тем более открывать здесь черную полосу в своей биографии. Можно подумать, у начальника УВД других дел нет, кроме как присутствовать на допросах.

Однако Федоров молчал. Надеялся, наверное, на важность показаний.

– За разрешением на право владения оружием, – признался майор. И по тому, как Ковалев с Молчановым чуть ли не одновременно зыркнули глазами на генерала, понял, насколько важной показалась им информация.

Федоров постучал карандашом по столу. Глянул исподлобья:

– На каком основании ты выдавал разрешения? Щепкин чем-то мотивировал свое желание иметь оружие?

Глебов повел взглядом на оперативника, по-прежнему невозмутимого, и позавидовал его спокойствию. У самого Глебова теперь уже долго не будет такого безмятежного состояния. Если никогда.

– Он ведь «вохровец», Иван Петрович, – как можно убедительней сказал Глебов, – а им положено иметь оружие. Лицензия у Щепкина была.

– «Вохровцам» разрешение выдается с четким предписанием, – Федоров возвысил голос, что не сулило отступнику ничего хорошего, – где черным по белому указано, что оружие разрешено иметь при себе только при несении охранной службы. Но не для поездок на разборки. И оружие это не может быть личным, а принадлежностью охранного предприятия. Заступил на пост – получи, оставил пост – сдай. Или ты не знал этого?

Глебов затравленно перился взглядом в стол, не в силах глянуть на генерала.

– Знал или нет?

– Знал…

Глебов провел рукой по взмокревшему лбу, свесил голову набок. Как провинившийся первоклассник. Глаза генерала сверкали гневом.

– Тогда почему выдавал разрешения? Почему вооружал преступников? Мало того, что за эти полтора года отдел развалил, так еще и с бандитами на одну дорожку встал. В твоем районе преступники чувствуют себя как у Христа за пазухой и дружбой с тобой на каждом перекрестке трубят. Думал, не заметим? Не узнаем? Мимо твоего предательства пройдем? Не надейся! За каждый свой шаг ответишь. И не приведи господь, если за твоими делишками обнаружатся кровавые следы. Не приведи господь!

Глебов не нашелся с ответом. Ему так и не удалось совладать с волнением, хотя тема разговора не стала такой уж неожиданной. Сколько веревочке не виться…

– Кому еще выдавал разрешение? – снова вмешался оперативник. И снова отпираться было бессмысленно.

– Тоже охранникам.

– Вроде Щепкина? – усмехнулся Ковалев. – Щепкин не знал, небось, где находится охраняемый им объект. И кто же эти охранники?

– Афонин Геннадий и Гладков Тимофей. Не считая Щепкина, конечно. Он о разрешениях договаривался.

– Один приезжал?

– Один. В кабинет, во всяком случае, один заходил.

– Расскажи о нем подробней.

На этот раз голос оперативника не показался Глебову слишком требовательным и жестким, и он воспринял это как возможность расслабиться. Лучше уж отвечать на вопросы оперативника, чем общаться с генералом.

– Я его плохо знаю, – пожал плечами Глебов, – потому удивился, что именно ко мне с такой просьбой пожаловал. А когда Щепкин про Елисеева помянул, то понял, что к чему…

– Что там было понимать, Глебов? – усмехнулся генерал. – Тебе, небось, подробно все объяснили. Разжевали и в рот положили. О каком оружии шла речь?

– О «макаровых»…

Карандаш в руке Федорова ткнулся несколько раз в стол и затих.

– Понятно, – невесело подытожил генерал и посмотрел на майора-отступника с сочувствием. – Теперь осознал, в какую кашу угодил?

Глебов склонил голову. Вздохнул. Стало быть, осознал.

– Единственное, что я могу для тебя сделать, – продолжал генерал, – это оформить явку с повинной. Но чтобы обо всех своих «подвигах» и связях поведал подробно, из слова в слово, на бумаге. Понял? Об аресте твоем трубить пока не станем, но и на воле ты тоже человек ненужный. Побудешь пока в лазарете. Под охраной. Пусть твои друзья не тревожатся. Домой тоже позвони. Проводи его, Валерий Иванович, в приемную. И охрану вызови. Пусть отдохнет, обдумает свое положение. А завтра продолжим.

Молчанов встал. Подтянутый, бравый, выглядевший намного моложе своих сорока с хвостиком, с живостью в глазах, подполковник представлял собой этакий эталон милицейского