Что скрывает прилив? - Мария Орунья

и перфекционизм означали на самом деле только то, что она боится утратить контроль. А в отношениях с Оливером все-таки было достаточно элементов, неподвластных ей и ее рациональному, организованному мышлению. Не потому ли она его бросила? Просто хотела вернуться к своим прежним жестким привычкам и снова все контролировать? Возможно, отчасти причина именно в этом, в ее подсознательном нездоровом эгоизме. Но ею двигала еще и самоотверженность, и безусловная любовь – она была уверена, что, оставляя Оливера, дает ему шанс быть с кем-то менее проблемным.

Сама не зная как, Валентина оказалась у входа в больницу. Она даже не помнила, как припарковалась, и поняла, что сделала это машинально. Бедная Агата, наверное, спрашивает, к кому же она угодила. Валентина подошла к стойке информации и спросила, в какой палате Оливер Гордон. Она знала, что часы посещений уже закончились, но готова была, если понадобится, предъявить свой жетон. Почему бы и нет? Она весь день трудилась на благо общества, должно же это чего-то стоить. Как ни странно, она мгновенно сориентировалась в больнице и нигде не сбилась с пути. Коридор, лифт, еще один коридор. Валентина шагала уверенно, несмотря на то что столько недель избегала встречи с треклятым англичанином, которого никак не могла выкинуть из головы. Стучаться в палату ей не пришлось – дверь была открыта. “Какое тут все белое”, – подумала она, чувствуя себя так, будто входит в искусственное облако.

Оливер лежал на койке и безуспешно щелкал пультом, пытаясь оживить телевизор. Увидев ее, он уронил пульт на одеяло и приподнялся на локтях.

– Какая честь! Сеньорита гвардия собственной персоной.

– Если хочешь, я уйду.

– Нет, – устало сказал он и жестом попросил, чтобы она приблизилась.

Она подошла к кровати, остановилась в каких-то сантиметрах. Оливер улыбнулся:

– Мне приятно, что ты пришла. Спасибо.

Валентина только кивнула, глядя ему в глаза. Все, на что она была способна.

– Как ты себя чувствуешь?

– Ужасно! – И он скривился, изображая невыносимую боль.

Если честно, чуть ли не целыми днями он говорил по телефону – звонил друг Майкл Блейк из Лондона, звонил еще раз отец из Шотландии, звонили даже партнеры по теннису и соседи из Суансеса, справляясь о его здоровье.

– Мне сказали, я на грани смерти и мне понадобится тщательный уход в ближайшие двадцать-тридцать лет.

Валентина улыбнулась:

– Это долго. Ты же вроде на грани смерти?

– Меня только что искромсали, baby, будь со мной понежнее.

– Тебе просто удалили аппендикс.

– Но пока ты не вошла в эту дверь, видишь ли, – ответил он, посерьезнев и пристально глядя на нее, – у меня было чувство, будто мне половину тела отрезали.

Она отвела взгляд.

– Скажешь тоже.

– Я терпеливый, baby. Просто жду, пока ты перестанешь строить из себя идиотку. – Оливер сел в постели и взял Валентину за руку. – Ты убедилась, что твои теории не всегда работают? Ты так отчаянно пытаешься угробить себя – а в больницу попал я.

Валентине мучительно было видеть эту серьезность, которая созрела в прежде всегда ироничном Оливере Гордоне. Она чувствовала, что готова сдаться, что не может больше держать оборону на ледяном острове, который воздвигла в своей душе, хотя по-прежнему считала, что одно лишь ее присутствие способно заразить других ее страхами, ее травмами и всей ее болью. Может быть, Оливер прав. Они оба сломлены, оба утратили часть себя, пусть и каждый по-своему. Он тоже потерял ребенка. Ее убежденность в том, что Оливер непременно обретет счастье с кем-то еще, дала трещину, ведь сама она совершенно неспособна ни думать, ни мечтать о будущем без Оливера. Сколько лет своей жизни она может ему дать? И какой будет эта жизнь? Справедливо ли воспользоваться честностью и порядочностью Оливера, чтобы остаться рядом с ним, хотя она никогда не подарит ему семью, о которой он так мечтает?

Неожиданно Валентина вспомнила о том, что сказал сегодня Хулиан Рамос. Его сын Пабло дал девушке, что была с ним, возможность выбрать. О какой справедливости, о каком равенстве можно говорить, если она не дает такой возможности Оливеру? Он тоже имеет право решать, какой путь выбрать, пусть даже сама она чувствует себя сломленной – женщиной, которой лучше исчезнуть из его жизни навсегда.

Именно в эту секунду, когда Валентина набралась смелости, чтобы наконец заговорить, у нее зазвонил телефон. Кто это мог быть?..

– Извини, Оливер, я должна ответить.

– Конечно.

Звонил Лоренсо Сальвадор из отдела криминалистики.

– Слушаю, Сальвадор.

– Мы ее нашли!

– Что? Ты о чем?

– Папку, проклятую папку!

– Черт, поняла… Ту папку. Где она была?

– В кабинете у Маргариты, спрятана под креслом. Она приклеила ее под сиденье, поэтому при первом обыске мы ничего не обнаружили.

– Значит, точно что-то важное, раз она так постаралась ее спрятать… Что там?

– Феерические фото. На них сеньора Помбо с одним из гостей, которые были на шхуне. С итальянцем.

– Марко Фьоре.

– Да, с ним. В общем, они там развлекаются по полной в каком-то отеле или вроде того. Фотографии предельно откровенные. Оба в чем мать родила.

– Ничего себе…

Валентина задумалась, кто мог их снимать. То, что Юдит держала такие фотографии у себя, наводило на определенные мысли, но, с другой стороны, возможно, как раз ее шантажировали снимками. Конечно, она, когда звонила из Лондона, назвала эту папку своей страховкой… В голове стала вырисовываться версия.

– И больше ничего?

– Там еще какие-то бухгалтерские записи – сплошь цифры столбиками, ничего не понять. То ли шифр, то ли что еще, и таких три или четыре листа.

– Хорошо, сейчас приеду.

Валентина осознала, что Оливер так и не выпустил ее руку все то время, что она разговаривала с Сальвадором. Как так получается, что из миллионов людей в мире только с ним одним ей настолько легко и спокойно? Она сжала руку Оливера и улыбнулась ему, так ничего и не сказав. Оливер посмотрел на нее с пониманием:

– Поезжай. Тебе же надо ловить злодеев?

– Я… Прости, я бы с радостью осталась и поговорила с тобой, но это важное дело.

– Поезжай, – повторил он. – Только не забудь обратную дорогу.

Когда Валентина ушла, Оливер вспомнил слова отца: “Сопротивляйся и не сдавайся”. Девиз Гордонов. “Байданд”. И ему подумалось, что Валентина похожа на ту девушку, которая вечно ходит по грани между трясиной и чащей, на Дженни из другого стихотворения Роберта Бёрнса, которое почему-то не выходило у него из головы.

Очень холодно девчонке,

Бьет девчонку дрожь:

Замочила все юбчонки,

Идя через рожь.

Жизнь устроила им испытание, как устраивает их всем, хотя потеря ребенка – испытание страшное и противоестественное. Неважно, что они не успели узнать свое дитя, что это маленькое создание не успело стать чем-то большим, чем идеал, чем плод их воображения. Они сосредоточили на этом ребенке все свои надежды, всю безусловную радость. Но им не нужно было больше себя наказывать за эту боль, которая никогда их не покинет.

Если кто-то звал кого-то

Сквозь густую рожь

И кого-то обнял кто-то,

Что с него возьмешь?[35]

Оливер глубоко вздохнул и откинулся на подушку. Он чувствовал, что между ним и Валентиной пролегла неясная пока дорога, и всем сердцем желал, чтобы любимая женщина в конце концов