Что скрывает прилив? - Мария Орунья

Он посмотрел на адвоката и очень серьезно добавил: – Не надо больше перебивать меня и подсказывать. Я сам разберусь, что говорить. – Тяжело вздохнув, он снова обратился к Валентине: – Это особый напильник, я сам его затачивал. Несколько лет назад я его приспособил для работы с мелкими деталями мебели, он очень тонкий.

– Где он сейчас?

– Я его выбросил в урну на проспекте Переда.

Валентина кивнула и сделала знак Ривейро. Тот ненадолго вышел – распорядиться, чтобы команда организовала обыск всех урн в окрестностях Паласете и связалась с компанией по вывозу отходов, чтобы выяснить, когда оттуда в последний раз забирали мусор. Когда Ривейро вернулся, то заметил, что Хулиан с каждой секундой все сильнее горбился и сжимался. Казалось, даже его загорелое лицо утратило золотистый оттенок и постепенно выцветало.

– Сеньор Рамос, это важно. Если вы не собирались убивать Юдит, зачем вы взяли с собой напильник?

– Нет-нет, не собирался… Не знаю! Наверное, я был не в себе… Как раз в то утро я спрашивал сына, какие у него планы, не сможет ли он переехать обратно домой. И он в конце концов пересказал мне свой последний разговор с этой ужасной женщиной. Представляете, она даже его домогалась, этакая…

Хулиан стиснул кулаки и опустил голову, стараясь справиться с гневом. Потом поднял взгляд и пристально посмотрел на Валентину:

– Я знаю, ничто не может оправдать того, что я сделал. Но Юдит Помбо была токсичным человеком, из тех, кто сбивает общество с пути. Клянусь, я сам не знаю, с какой целью пошел на причал. Я об этом не думал – совершенно не думал! Знал, что она с минуты на минуту будет там, и лишь хотел сказать, чтобы она не изводила моего сына, пусть просто даст ему развиваться и искать свой путь… Почему она не могла оставить его в покое? Можете мне объяснить, лейтенант?

– Я впервые слышу о том, чтобы Юдит как-то вредила вашему сыну, сеньор Рамос. Когда мы с ним беседовали, он нам ни о чем подобном не говорил.

– А ей и не надо было ничего делать, зачем, когда можно причинить вред бездействием? Не думайте, что если у Юдит не было в руках пистолета, то она не всаживала пули налево и направо. В Сантандере это всем известно, и у нее со всеми были конфликты.

Валентина вздохнула. Таким путем они ни к чему не придут. Хулиан Рамос уже решил для себя, что смерть Юдит была оправданной. Скорее всего, этот его самообман был результатом фрустрации, страха и тревоги, которые не находили выхода и копились последние годы из-за постоянной тревоги о сыне. Может быть, Юдит просто оказалась удобным объектом, на котором он смог сорвать гнев? Валентину не переставало удивлять это стремление опекать Пабло, взрослого человека, доказавшего, что он прекрасно может сам выстроить свою жизнь заново. Хулиан, как будто прочитав ее мысли, поспешил продолжить свою речь против “токсичных людей”:

– Знаете, что мой сын целых два раза пытался покончить с собой? Нет, конечно, откуда вам знать, о таких вещах принято молчать, – с горечью произнес он, – ведь нам неприятна сама мысль об этом, мы всячески избегаем этой темы, как будто в реальном мире никто не умирает таким образом. А знаете, какие мотивы у большинства самоубийц? Знаете?

Никто не ответил – ясно было, что вопрос риторический.

– Избавиться от страданий. Они не хотят больше мучиться. А мой сын помучился изрядно. Он не только потерял способность ходить – он лишился еще и любимой девушки. Такое случается только с благородными, достойными людьми. Смотрите сами – не достойно ли было со стороны моего сына, что он даже дал ей время на размышления? Чтобы она подумала и решила, жить ей с человеком, с которым они четыре года были вместе и собирались пожениться, но который теперь в депрессии и парализован, – или отправиться в свободный полет и начать новую жизнь. Угадайте, что она выбрала?

– Бросить его, – сухо ответила Валентина.

– Совершенно верно. Сломанное же принято выбрасывать. Это же просто.

– Это сложно.

– Какое это имеет значение, лейтенант. Видите ли, жизнь подбросила моему сыну еще одно испытание, ему встретилась на пути женщина, которая не любила его по-настоящему и чуть не погубила. Слишком много на свете таких, как Юдит. Гарпии бессердечные.

Адвокат Хулиана кусал губы и закатывал глаза, но клиент оставлял без внимания намеки своего импровизированного защитника. Ясно было, что Хулиан Рамос не прислушается к советам и выложит все, что у него на душе. Валентина покосилась на Ривейро и заметила, что тот тоже сам не свой от жалости к убийце, который оправдывает прегрешениями мира свои собственные. Насколько объективен или рационален мог быть этот человек в том, что касалось его сына? Возможно, девушка Пабло Рамоса ушла от него, потому что после несчастного случая тот стал невыносим. Или задумывалась о том, чтобы с ним расстаться, еще до злополучного падения. Кто знает наверняка и кто может судить, если мы не в состоянии проникнуть в истину каждого сердца? Однако кое-что в словах Хулиана зацепило Валентину – возможность выбора. Оливеру она такой возможности не дала. Она приняла решение за них обоих, лишив его права голоса. Лейтенант постаралась снова сосредоточиться на допросе.

– Хулиан, расскажите нам, что произошло, когда вы пришли на причал.

– Что ж… Я увидел, что там какой-то пикет, вроде бы по поводу короля, и издали заметил, что шхуна уже приближается к Паласете. И я стал ждать там, на тротуаре, полагая, что сеньора Помбо появится с минуты на минуту. Поверьте, сначала я просто хотел поговорить с ней…

– А почему именно в этот день? – перебил Ривейро. – У вас же было много других возможностей поговорить с Юдит, в том числе и после отъезда вашего сына в Барселону.

– Да не знаю я! В тот день я был сам не свой из-за того, что Пабло рассказал мне утром, вот я и решил, что могу перехватить ее и поговорить один на один, так что…

Хулиан уставился в какую-то невидимую точку вдалеке, вспоминая.

– Она вышла из такси, я подошел, но она не стала меня слушать. Глянула презрительно, будто на сумасшедшего. Мы не были знакомы лично, но я сразу представился, объяснил, что прошу только проявить немного понимания…

Валентина подбодрила его:

– И что было потом?

– Потом… Потом она сказала, что не намерена выслушивать эту галиматью, что мой сын уже не маленький, а она спешит, ее ждут на корабле. Я пошел следом за ней, пытался еще поговорить, а она развернулась и разоралась – и тут я обезумел.

– Разоралась? Что именно она кричала?

– Не помню. Чтобы я от нее отвязался, что я долбаный старый псих. Клянусь, у меня рука сама потянулась к карману. Я это сделал, не осознавая, что убил ее, будто… будто просто дал ей пощечину в ответ на оскорбления. Она упала, люди вокруг помогли ей встать. Там была такая суматоха – кругом пикетчики, а еще на причале столпились зеваки, чтобы посмотреть на шхуну, которая уже причаливала. Когда я увидел, что сеньора Помбо встала и идет по сходням, я подумал, что ранил ее неглубоко, потому что шла она совершенно нормально.

Ривейро смотрел на убийцу, удивляясь, как тот мог не понять, что нанес Юдит серьезную рану.

– И когда же вы поняли, что ранили ее смертельно? Позже, из новостей? – спросил сержант. – Или узнали от сына, когда вернулись