Воды возле Африки - Влада Ольховская

Он с ужасом осознал, что умирает. Умирает здесь и сейчас, хотя только что был хозяином положения! Так больно, так страшно, так унизительно… Он, у которого были такие грандиозные планы на жизнь! Как, почему? Он же подстраховался, он точно видел, что повар не добавил в сэндвичи никакой яд, и не похоже это на отравление.

Боль замутняла рассудок, мешала думать, да и не изменило бы знание правды ничего. На миг зрение Антона прояснилось, он разглядел, что лежит на полу, и вдруг увидел, как в сторону прямо от его лица бежит куда-то насекомое, покрытое кровью.

— О, вижу, ты его заметил! — донесся откуда-то издалека, будто из-за плотного одеяла, голос толстяка. — Я уж думал, не успеешь… Это твой убийца. Я в шоке, если честно, от того, что он спасся… Смотри, как за жизнь бороться надо!

Этот голос теперь звучал по-другому, из него исчезли ноты заискивания, исчезла дрожь. При этом повар не демонстрировал ничего похожего на злорадство. Он не наслаждался тем, что прямо сейчас по его воле умирает человек, но и не сожалел об этом. Казалось, что он просто смотрит какой-то развлекательный фильм и сразу же его комментирует.

— Это называется муравей-пуля, — продолжил повар. — Подожди, я где-то записал себе название на латыни… А, блин, потерял. Не суть, обычного названия хватит. Его укус считается самым болезненным на Земле. В принципе, после такого можно выжить, хотя и ценой нескольких суток непередаваемого страдания. Но это зависит от того, куда ужалил муравей. Тебя вот прямо в горло, это добром не кончится… Ну а что делать? За ядами ты следил, а желатиновую капсулу с моим маленьким другом упустил. Не кори себя, мы обычные убийства не практикуем… Если не припрет, а тут все нормально было.

В другое время Антон поинтересовался бы, что за «мы» такие, да и вообще попытался бы вовлечь этого типа в разговор. А сейчас ему было все равно. Боль скручивала все сильнее, она заглушала даже страх перед смертью, Антону просто хотелось, чтобы все закончилось.

Его желания уже ничего не значили. Оказалось, что гибель от удушения такая долгая, совсем не как в фильмах показывают… Антон верил, что подчинил смерть, поэтому не будет ее бояться уже никогда. Кто подумал бы, что это распространяется только на чужую смерть… Теперь же, когда до финала пути дошел он сам, все оказалось иначе.

— Звучит так, будто я хвастаюсь, и отчасти так и есть, — рассуждал откуда-то издалека повар. — Но это не ради самого процесса. У меня выбора нет, мне обязательно нужно убедиться, что ты умрешь. Они мне так и сказали: не бросай трупаки без присмотра! Хотя ты умрешь, без вариантов, но они такие нудные, что проще сделать как они хотят… Давай развлеку тебя, что ли, что б тебе такого рассказать… А, знаю: тех ребят, ваших, которых вы же и перестреляли, тоже я отравил. Вот их действительно отравил! А тебя муравью скормил, получается. Тебе, наверно, интересно, как я это сделал?

Такое Антону было совсем не интересно, он думал только о воздухе, разрывал ногтями горло в тщетной попытке вернуть себе дыхание. Толстяк же делал вид, что у них нормальный разговор:

— У меня действительно не было ни яда, ни наркотиков, но они и не нужны, если умеешь с продуктами работать! Те ребята… Они решили сварить себе местное пойло, вроде самогонки, потребовали у меня сахар. А я взял коричневый сахар — и смешал с ним банку мускатного ореха. Не баночку, а нормальную такую банку, чтоб наверняка! Многие специи становятся ядом, если употребить слишком много. Обычно это не срабатывает, потому что никто в здравом уме такую гадость не сожрет. Но они не ели, они пили. Вкус им не особо нравился, но такое не ради вкуса пьют. Они выпили все, что нужно, причем тайно от своего босса, он-то им столько хлебать на работе запрещал. Вот и начались галлюцинации… Они вряд ли умерли бы от этого, но вы сделали все остальное. О-о-ох, да ты совсем синий! Уже недолго осталось.

Действительно, недолго. Антон чувствовал это с вынужденным смирением. Тело ослабело настолько, что спазмы прекратились сами собой, только некоторые мышцы неконтролируемо дергались. Боль никуда не ушла, она просто навалилась на него, обволокла коконом, и ему казалось, что он растворяется в ней. Становилось темно и очень тихо…

Но прежде, чем свет и звуки окончательно исчезли, Антон успел услышать:

— Ты был реально крутым преступником, если тебе от этого легче. Но… тем обиднее, наверно, осознавать, что убил тебя Средний Поросенок!

* * *

Вокруг беда, и лучше уже не будет, но это не так уж страшно. Нужно только подождать — и все закончится само собой. Как же иначе? Ведь помощь не придет, это Фил знал наверняка.

Некому просто помогать. Эдик, из-за которого он и оказался в огне, бросил его, ушел, даже не обернувшись. Его родных здесь нет… Да и вряд ли они полезли бы за ним в огонь. Кто, в самом деле? Боренька? Да этот только порадуется, если его не станет! Мама? Она не порадуется, расстроится даже, но в итоге сделает все, что скажет Боренька. Ида умничает, только когда все спокойно и нет риска получить по голове. Стёпа и Никита слишком маленькие. Они его забудут, когда всё закончится, все забудут…

Ну и был еще Тимур. Он не обязан был спасать Фила, так ведь он пришел сюда! Наверняка за собаками, они же денег стоят. Но он видел Фила, их взгляды встретились! И Фил кричал ему, умолял о помощи, тянул руку… А Тимур ушел.

Просто ушел и все. Он не попытался помочь, не потерпел поражение, не отступил вынужденно. Он предпочел уйти… Может, испугался за себя или не счел нужным утруждаться из-за Фила. Какая уже разница? При подведении счетов Фил оказался дешевле охотничьей собаки. У собаки хоть порода есть, а Фил родился непонятно от кого, Боренька потрудился сообщить ему об этом… раз двадцать.

Может, некоторые люди просто действительно стоят так мало, что им можно позволить сгореть? А может, Фил и сам заслужил это… Если бы он сказал такое, его бы наверняка бросились разубеждать, успокаивать… Но тут говорить было некому, значение имели лишь его мысли.

Ему казалось, что он все-таки не один сейчас. Оля в этом же полыхающем здании, смотрит на него, серьезная такая, печальная…