Воды возле Африки - Влада Ольховская

И в момент, когда оставалось лишь закрыть глаза и начать обратный отсчет, Фил вдруг понял: он этого не хочет. Принимать судьбу, признавать себя дворнягой, гореть… исчезать не хочет! Еще слишком рано, и это должно произойти не так… Плевать, что там справедливо, а что — нет. И на то, что его никто не спасет, плевать. Он ведь со всем в своей жизни справлялся сам, ни на кого не полагался, так почему сейчас это должно измениться?

Он рванулся вперед. Отчаянно, зло, изо всех сил… Хотел освободиться быстро, одним рывком, но у него, конечно же, ничего не получилось. Он задыхался, боль лишала сил, и сама попытка казалась смешной. Ну что он может, на что надеется вообще?

Но на что-то ведь надеялся, потому что он попытался снова. А потом еще, и еще… Огонь и обломки крыши его держали, но он вырывался из их хватки, отдавал этому все силы, остававшиеся в его израненном теле.

Нельзя умирать, не так… Только не покорно. Может, все-таки придется, но смирения точно не будет! Фил снова кричал, однако уже не в надежде получить помощь. Он кричал от боли, злости, чистого отчаяния. Он объявлял себе и миру: я все еще жив, так просто от меня не избавиться!

И мир поддавался, пораженный его яростью. Не сдавался окончательно, однако возвращал Филу его собственное тело — сантиметр за сантиметром. Медленно, мучительно, но отпускал его на волю. До воли этой оставалось-то всего ничего! Он ведь почти добрался тогда, преодолел большую часть пути, от возможности дышать и свободы от боли его отделяло не больше двух шагов.

Но иногда два шага — это больше, чем вся его жизнь.

Отчаяние подтачивало ярость, отнимало силы. Оно шептало: зачем это все? Ради чего вообще мучаться? Ну, выберется он… Разве это победа? Огонь уже искалечил его! Фил пока что не знал, как именно, из-за боли он плохо чувствовал свое тело. Его фантазия, всегда умевшая создавать яркие образы, теперь работала против него. Она разделяла его тело на части, делала бесполезным, изуродованным… В таком жить нельзя!

Но Фил это не принял. Допускал, что такое возможно, а принимать и терять себя в огне отказывался. Может, все еще закончится плохо, однако не здесь и не сейчас.

Он видел перед собой бескрайнюю равнину, застеленную дымом и огнем.

А потом, когда сил почти не осталось, увидел свободу, площадку перед домом, испуганных людей, ясное синее небо…

И Фил понял, что в этот день он победил смерть.

Глава 18

Будет больно

Будет больно или нет — в момент смерти. Только об этом мог думать Пётр за пару минут до того, как в их убежище должны были ворваться пираты. Когда стало понятно, что он сам уже ничего не изменит, мысли стали короткими, как будто бесконечно тяжелыми, и казалось, что собственный разум запрещает ему анализировать ситуацию. Потому что в таком положении можно поддаться отчаянию и натворить глупостей, и лучше уж плыть по течению хотя бы временно.

А потом все изменилось за один миг: зал наполнил незнакомый мужской голос, и человек этот общался с пиратами так, будто это они оказались на его территории, им теперь нужно быстренько соображать, как бы вымолить у него свою жизнь.

Пётр раньше не слышал этот голос, потому и не сообразил, насколько близко он на самом деле звучит. Он же вырывается из колонок, а говорящий наверняка прячется. Ну а в пространстве под сценой все свои, здесь не может быть никого из наемников… Разве нет?

Оказалось, что нет.

Первым говорящего заметил не Пётр, он как раз смотрел только на дверь и пытался понять, что происходит. А потом он уловил, как другие пленники заволновались, начали смещаться, будто разбегаясь от чего-то. Вот тогда Пётр все-таки обернулся и столкнулся с очень молодыми глазами на очень старом лице.

Калле Эрнман все еще оставался собой — старым калекой, залитым кровью погибшей медсестры. И вместе с тем он был кем-то совершенно иным: гордая осанка человека, который не нуждается в помощи, да и никогда не нуждался, уверенный взгляд. Суровое выражение того, кто постепенно отходит от мира, слетело с его лица, как сухая листва. Он усмехался, не веселился, но и не боялся. И говорил тоже он — не тем хриплым голосом, который изображал на корабле, а молодым, да еще и на безупречном английском, которого он якобы не знал. На его ухе был закреплен наушник с микрофоном, подключенный к звуковой системе клуба.

— Мне не особо интересно оставлять вас в живых, — заявил он, отвлеченно покачиваясь на инвалидном кресле. — Но иначе это будет не игра, а казнь. Я все-таки дам вам шанс спастись.

— Я не знаю, кто ты, но наглости тебе не занимать, — донесся с другой стороны двери насмешливый голос Кэмерона.

— Мне много чего не занимать. Например, ресурсов.

— Я подыграю тебе — исключительно из-за оригинальности твоих действий. Чего ты хочешь от нас? Чем мы можем спасти свои жизни?

Он произнес последние слова с язвительностью, граничащей с клоунадой, и некоторые пираты засмеялись, а остальные просто не поняли, о чем он говорит. Эрнман — хотя это вряд ли его настоящее имя — не обратил на них внимания, он оставался все так же снисходительно безмятежен.

— Правила очень простые, даже вы поймете. Сложите оружие на пол, туда, где уже лежат два автомата. Отойдите от оружия. Станьте на колени. Заведите руки за голову. Не шевелитесь, пока вам не разрешат.

— Ты издеваешься над нами?

— Пока нет, но если придется — буду.

— На что ты вообще надеешься?

Это было любопытно и Петру. Уже понятно, что шведским стариком этот тип просто притворялся. Но калекой-то он был по-настоящему! Отсутствие ног не подделаешь, хотя насчет остальных его болезней Пётр уже не был так уверен. Но это и не важно, если он не может встать с инвалидного кресла!

Однако сам Эрнман будто не понимал этого, и его по-прежнему не волновал смех пиратов.

— Ну, допустим, мы подчинились! — заявил Кэмерон.

— Не подчинились.

— Откуда ты знаешь?

— А я вездесущий.

Пётр лишь теперь разглядел, что на широком подлокотнике инвалидного кресла лежит смартфон, за которым и наблюдает Эрнман. Похоже, у него был доступ не только к колонкам, но и к системе видеоконтроля. И когда только успел?..

Хотя понятно, когда. Пётр ведь