Жертва и другие - Николай Иванович Леонов

актрисой Вероникой Пардео. Якобы она будет играть во Франции Дашу Булавину в «Хождениях по мукам» и поэтому пришла поговорить с вдовой писателя. Возможно, она помнит, как создавался этот персонаж, возможно, есть прототип и эта женщина еще жива?.. Людмила Ильинична, разумеется, не знала, что Вероника Пардео никакую Дашу играть не будет, но актриса она была та еще — по жизни. А по факту являлась дамой сердца грозы одесского преступного мира Леонида Слепака — красы Одессы, как его называли за глаза. Дело в том, что парень был очень хорош собой и больше походил на звезду эстрады или известного киноактера, а не на уголовного авторитета. Хотя кто сказал, что вор не может являться обладателем великолепной внешности?

Гуров выяснил, что девушку отправили «на разведку» и она отлично справилась с заданием, выведав у болтливой вдовы все про сокровища. Вероника не хуже заправского журналиста умела задавать правильные вопросы и раскручивать оппонента на любую нужную ей информацию. Вернувшись в Одессу, она поделилась всем, что узнала. Однако идти на такое сложное дело самостоятельно Леня не захотел и «слил» инфу о раритетных бриллиантах своему корешу — Анатолию Бецу. Гуров немедленно объявил его в федеральный розыск. Неожиданно в кабинете появился Стас Крячко с таким лицом, как будто он повстречал в коридоре МУРа мексиканскую говорящую собаку.

— Что случилось, Стас? — приподнял от удивления брови, Гуров.

— Ты не поверишь! Только что звонили из прачечной…

— Кому звонили из прачечной, тебе, кто? И почему тебя это так взбудоражило? Там поймана наволочка-убийца или одеяло-маньяк?

— Ты зря глумишься. В одной из старых засаленных наволочек прачки обнаружили кучу драгоценностей! Наволочку уже везут к нам в отделение. И ведь не взяли ничего, да еще и позвонили в милицию. Прямо чудеса сознательности…

— Из прачечной? Прекрасно.

Вскоре легендарный вор и просто красавец Анатолий Бец был пойман. На первом же допросе у Гурова он едва ли не упал тому в ноги и сознался, что исторические бриллианты уже давно в Баку.

— Лев Иванович, я все равно не назову имя заказчика. Я жить хочу. Могу только сказать, что украли мы ее по заказу одного очень влиятельного человека, который хочет подарить ее еще одной очень влиятельной особе.

Бец, действительно, на последующих вопросах ушел в глухую несознанку, прикидываясь туфлей. А королевская лилия Марии-Антуанетты исчезла бесследно. Кто именно был заказчиком кражи века, так и осталось тайной. Но близкие Людмилы Толстой были убеждены, что к этому была причастна высокопоставленная особа, страстно обожавшая дорогие украшения, а с многовековой историей — особенно. Натали Голицына, родственница Людмилы Толстой, рассказала Гурову об этом уже после того, как дело было закрыто, а Бец пошел по этапу, взяв на себя все бриллиантовые грехи.

— Думают, что это все-таки была та самая высокопоставленная особа и ее дружок Буряце. Она ведь была откровенно помешана на золотых цацках и просто не выносила, если у кого-то имелось украшение, которое не принадлежало ей, и уж тем паче, если и не могло принадлежать. Например, человек отказывался его продавать даже за очень большие деньги. Тогда она заявляла: «Это мое, я хочу». И почти в ста процентах она получала желаемое.

Но Гуров был уверен, что вряд ли элитная женщина решилась на организацию ограбления. Несмотря на свою взбалмошность и заскоки, все-таки она воспитывалась в приличной семье и на откровенную уголовщину не пошла бы.

Гуров отпустил тени прошлого, но они помогли ему обрести почти стопроцентную уверенность в том, что и в деле Одывара — Чоговадзе имеется немало темных пятен. Лев решил вернуться со Стасом в Москву и еще раз допросить Денира. Натали тем временем приняла любезное приглашение Алексея остаться пожить в Звенигороде. Было очевидно, что уговаривать ее не пришлось, они с Царьковым определенно нравились друг другу.

Гуров отправился спать, Крячко уже час как общался с кем-то в царстве Морфея, вскрикивая и даже размахивая кулаками. По всей видимости, этот кто-то из снов Стаса даже в другом измерении находился не в ладах с российским законодательством.

Едва полковник положил голову на подушку, как мгновенно отправился вслед за своим другом и напарником в сны. Правда, Льву Ивановичу снились не уголовники, к счастью, а Маша. За время пребывания в Звенигороде он очень соскучился по жене. Когда Гуров уезжал в командировки, Маша старалась его не беспокоить звонками, понимая, что мужу, как сыщику, нужно сосредоточиться. Да и потом, во время ее звонка он мог находиться где угодно и в какой угодно ситуации, вплоть до поимки преступника или сидения в засаде. Так что ее звонок с классическим женским вопросом: «Милый, как ты там?» — мог стать роковым.

Утром Гуров проснулся в шесть утра, постель Стаса была заправлена по-армейски, но самого Крячко не было. Лев Иванович вышел во двор и услышал странный разговор.

— Борька, братан. Ну не могу я тебя с собой взять, понимаешь? Там таких, как ты, в штатное расписание не распределяют и погоны не дают. А кто ты без звания? Просто Борис…

Некто урчал, слушая Крячко, хрюкал и даже пытался издавать музыкальные звуки. Гуров завернул за дом и увидел следующее. Свин — он же Борис, он же Борька, — как пес, положил голову на колени Стаса и тихо мурчал, как кот. А полковник МУРа Станислав Крячко чесал ему уши и гладил по смешной голове. Гуров уже собрался прекратить эту деревенскую идиллию, напомнив Стасу о том, что временить больше нет возможности и впереди Москва, но их опередила баба Нюра.

— Лев Иванович, уби-и-или! — ворвавшись во двор, как комета Галлея, рыдала она. — Уби-и-или Митрофанушку моего! Горе-то какое!!!

— Кого убили? Кто? Анна Петровна, вы присядьте, сейчас разберемся, — попытался привести в чувство несчастную Гуров.

— Где убили? Пойдемте скорее! — подключился Стас, оставив Бориса с его свинячьми мечтами в одиночестве.

— Там, там он лежит, весь в крови! На полу, у меня в кухне! — утирая слезы, текущие ручьем, «добила танцем» полковников баба Нюра.

Крячко и Гуров переглянулись, пошли за бегущей по грязевым волнам Нюрой, следом за ней же они вошли в дом. На полу, раскинув руки в разные стороны, лежал Митрофан. Голова и рубаха алели от растекшейся по нему крови или чего-то очень похожего на нее. Неожиданно он всхрапнул и открыл глаза.

— Ой! — вскрикнула Нюра. — Живой, что ль… Слава те осподи! Но как же это??? А кровь?

— Это клюквенное варенье, насколько я понимаю, — указав на разбитую банку, которая валялась рядом с Митрофаном, сказал Крячко.

— Ой, и правда, клюква… Я хотела пирогов вам в дорогу напечь, а тут… этот… Я убью тебя, Митрофан!!! — абсолютно нелогично