Зарубежный детектив-2026-13. Книги 1-10 - Мишель Бюсси

Но это случилось во второй раз.

* * *

Когда Шука впервые поднял на меня руку, я поверила его мольбам о прощении, сказала себе, что всем нам свойственно ошибаться и не стоит делать из случившегося трагедию. А произошло это в начале второго года, примерно через четырнадцать месяцев после свадьбы. Совершенно внезапно. Хотя разве можно к такому подготовиться?

Он влепил мне пощечину, да такую сильную, что я отлетела в сторону и, ударившись об угол стола, почувствовала на лбу мокрое тепло.

Чувствовала ли я тогда боль? Скорее удивление. Нет, унижение.

Я стояла у стола и резала овощи. И тут он подлетел ко мне и нанес удар. Разве мыслимо такое предвидеть?

С головы капала кровь, а на пылающей щеке отпечатались все его пять пальцев.

И в чем же было дело? Обычная ссора. Глупые слова, которых не стоило произносить. Ничего из ряда вон выходящего. Все ссорятся, а потом выясняется, что не было к тому никакой мало-мальски серьезной причины. Просто борьба за свои права. И вдруг из маленькой искорки разгорается адское пламя.

Мне как-то попадались рассуждения психолога о том, что ссора – один из видов общения, предназначенных для снятия стресса, и что ссоримся мы в основном дома, так как считаем, что наши близкие все нам простят. Банальные фразы, которые мы выслушиваем на приеме у психолога, выкладывая по пятьсот шекелей за час болтовни с ним.

Наши с Шукой ссоры всегда случались на пустом месте. Ты забыла купить молоко и снова потеряла ключи, а ты забыл позвонить моему отцу и поздравить его с днем рождения. Ты разлила чай на мою газету, а ты куда-то засунул мои туфли. Что-то в этом роде.

В тот раз ссора началась из-за очередного пустяка. Шука заявил, что у курицы в вине, которую я приготовила, отвратительный вкус. Именно так и сказал – отвратительный. Шука вообще частенько критиковал мою стряпню, несмотря на то что я очень старалась, покупала поваренные книги, разыскивала в интернете изысканные рецепты и даже ходила на кулинарные курсы.

– Не говори таких слов, Шука.

– А что я должен был сказать?

– Что курица тебе не понравилась.

– А я говорю, что вкус у нее отвратительный, – повторил Шука, холодно глядя на меня. – И вообще, вся твоя стряпня – дерьмо.

– Может быть, и так. Но ты же знаешь, Шука, как я стараюсь. Вот даже на курсы записалась…

– Курсы-шмурсы… Вот у мамы моей такую курицу постеснялись бы на стол подавать. Сухая и жесткая.

И тут я совершила роковую ошибку, заявив, что, если вкус моей еды ему не нравится, пусть идет к своей мамочке и оставит меня в покое.

– И вообще, если хочешь знать, ее стряпня – тоже дерьмо. Этот отвратительный пудинг, который она подала…

– Что ты сказала?

– Что мне не…

– Да ты ей и в подметки не годишься!

– А по мне, так она…

– Думай прежде, чем говорить… – угрожающе произнес он, приближаясь ко мне.

– А я тебя не боюсь, Шукшук, – ответила я, отчасти даже намеренно. – Что ты мне сделаешь?

Шука вышел из комнаты, а я принялась размышлять, не приготовить ли вместо курицы салат или сэндвич, чтобы накормить его. И тут он вернулся.

Не успела я ничего сообразить, и вдруг – трах! И я оказалась на полу.

Поднявшись и глянув на Шуку, я испугалась не на шутку. Глаза его пылали, по лицу пробегали мрачные тени. Бросив нож, я схватила полотенце и закрылась в туалете. Мне надо было успокоиться, вытереть кровь и охладить пылающее лицо.

Ну что я за дура, думала я. Зачем было называть еду, которую готовила его мать, дерьмом?

Именно так я тогда и думала.

Как было написано в «Руководстве для молодых пар»: «Проверьте, какое из ваших действий вызвало его гнев». Все ясно. Во всем виновата именно я. Зачем мне вообще надо было что-то говорить? Почему, черт побери, я не промолчала?

И мать моя, пока была жива, учила меня тому же. «Проверь, что ты сделала не так? Из-за чего он поднял на тебя руку?»

Искаженная логика, порожденная столетиями угнетения.

Прошло полчаса, сорок минут, час. Боль стала утихать, кровь остановилась, но лицо продолжало пылать, а сердце – бешено колотиться от страха. Что произошло? Как такое могло случиться? Как мне не пришло в голову, что это возможно?

– Рути-Тути? – раздался осторожный стук в дверь.

Нет. Не сейчас. Я еще не готова снова увидеть его.

– Рутуш, любимая, как ты там? – послышалось за дверью.

Что за идиотский вопрос?

– Что случилось, дорогая?

Еще один идиотский вопрос. Я полностью раздавлена. За всю жизнь меня никто и пальцем не тронул. Ну, может, отец встряхнул разок и отправил в мою комнату. Это все.

– Выйди, любимая моя, – снова этот сладкий голос…

Что он сказал? Пытается выманить меня отсюда. А потом что? Ударит или погладит? С каким Шукой мне придется встретиться?

– Прости меня…

Не отвечай, молчи.

– Какое же я чудовище! Что я натворил!

Продолжай молчать.

– Ты ведь знаешь, как я люблю тебя… Я не могу без тебя…

– А почему же тогда ты сделал мне больно?

– Пожалуйста, Рути, давай помиримся. Выходи. Ну не будешь же ты сидеть там весь день.

В ответ я лишь молча пожала плечами.

– Рутуш, цветочек мой, радость души моей! Умоляю, дай мне приласкать тебя. Прости меня…

Из зеркала на меня смотрела женщина, вовсе не похожая на цветочек, скорее, напоминающая засохший куст, вряд ли способный порадовать хоть чью-нибудь душу. Побитая собака. А из-за двери продолжали нестись слова извинения.

– Ты ведь знаешь, как я люблю тебя. Ты для меня – всё. Мне ужасно стыдно, что я не смог сдержаться. Это просто ужасно… Твои слова вынудили меня совершить это…

Слова, значит, мои. А тумаки его.

Я все еще была не готова открыть дверь.

– Любимая моя…

Любимая, разлетевшаяся на тысячу мелких осколков.

– Выйди, Рутуш, умоляю. Дай мне обнять тебя.

Прислушайся к нему, прозвучал внутри сердитый голос матери. Ведь он любит тебя. Протяни ему руку. Даже в Торе[83] написано, что человека нельзя судить за содеянное в гневе. Успокойся. Не разрушай жизнь из-за одного удара. Даже из-за трех. Если бы ты сдержалась и не произнесла те ужасные слова, ничего бы не произошло.

Мой отец часто повторял китайскую поговорку: «Открывай глаза быстро, а рот – медленно».

А я поступила ровно наоборот, сказала я себе.

И открыла дверь.