Люди и звери - Александр Трусов

и сразу навалился грудью на стол, чуть не уткнувшись лицом в оскаленную морду мертвой собаки. Немного отдохнув, я уже собрался было поковылять к холодильнику, но что-то, что-то необычное, мельком замеченное боковым зрением, остановило меня и заставило повернуться к окну.

Страх… Никогда еще за всю мою бесполезно прожитую жизнь меня не охватывал такой парализующий, всепоглощающий, идеальный страх. Никогда до этого я так остро не чувствовал свою ничтожность и тщетность.

Города, каким я его всегда знал, любил, ненавидел или терпел, больше не существовало. До самого горизонта пенилась, бесновалась, билась волнами и взрывалась водоворотами свинцовая масса поглотившей Санкт-Петербург воды.

                              * * *

Дом № 58 по Свердловской набережной, в котором Татьяна и еще несколько десятков жильцов продолжали жить в ожидании своей очереди расселения (на месте этого дома и уже снесенных двух соседних домов планировалось строительство элитного жилого комплекса, но оно было приостановлено из-за неопределенности в месторасположении проектируемого двухкилометрового тоннеля под Невой), своим фасадом выходил прямо на речную излучину, в которой русло делает резкий поворот с юго-востока на запад. Еще совсем недавно я любовался великолепной панорамой, открывавшейся из этого окна, в редкие погожие дни до рези в глазах наблюдал, как тусклое солнце садится за Петропавловской крепостью, и следил за тем, как, цепляясь за кресты на куполах Смольного собора, величественно плывут над городом ватные облака.

А сейчас ни слева, ни справа Невы не было. Она исчезла, превратившись в одно сплошное пространство, залившее практически полностью Васильевский, Петроградский и Крестовский острова, левобережье и значительную часть правого берега. Здания Смольного комплекса стояли прямо в воде, покрывавшей Безымянный полуостров почти до самых окон первых этажей. Большеохтинский мост превратился в понтонную переправу, через которую перекатывались серые волны.

Ливший несколько дней подряд дождь кончился, но штормовой западный ветер по-прежнему не стихал. Со стороны Финского залива на город наступали все новые и новые валы повернувшего вспять течения.

Я распахнул окно и свесился над подоконником. Вода плескалась где-то на уровне двух метров над асфальтом. У стены плавал какой-то мусор, ветки, сорванная с петель деревянная дверь, множество полиэтиленовых пакетов и размокших картонных коробок. Возле правого четырехэтажного крыла здания, застряв в выбитом окне первого этажа, покачивался на волнах бесформенный тюк мокрой одежды. Только через несколько минут я сообразил, что это был труп.

Я посмотрел налево. Вода подобралась вплотную и к ограждавшим Свердловскую набережную длинным девятиэтажкам. Только чуть выше, там, где склон поднимался в сторону высотных новостроек Большеохтинского проспекта, ее уровень заметно понижался. Четырехполосное шоссе полностью ушло под воду. О том, где оно находилось, можно было догадаться только по торчавшим над поверхностью крышам нескольких грузовиков и маршрутных такси.

Увиденная мной картина внушала такой ужас, что вначале мне показалось, что во всем городе никого кроме меня уже не было. Только оправившись от шока, я обратил внимание, что прямо напротив меня возле Смольного несколько катеров сновали между домами и стоявшим неподалеку на якоре небольшим теплоходом. Включив сирену, по середине фарватера прошел буксир, тянувший за собой полузатопленную яхту. В сторону Петропавловской крепости пролетел патрульный вертолет. Агония полумертвого города, каким за эти несколько дней стал Санкт-Петербург, продолжалась.

Первым делом я проверил телефон. Связи, конечно, не было. Как не было света, газа и отопления. Открыв кран, я выпустил в ванну несколько остававшихся в нем последних капель. Впрочем, недостатка в воде я, как и пять миллионов несчастных петербуржцев, не испытывал. Тем не менее, я аккуратно вычерпал из бачка унитаза всю воду и перелил ее в банки, добавив к ним пластиковую емкость с водой, предназначавшейся для полива цветов. После этого я выбросил в раскрытое окно трупы животных, отскоблил от запекшейся крови стол и стал выкладывать на него обнаруженные мной в холодильнике и ящиках кухонного гарнитура продукты.

Мне по-прежнему было невероятно тяжело передвигаться. Я накрепко примотал бинтом к левой ноге две планки, соорудив некое подобие шины, и, вооружившись перевернутой шваброй, чуть ли не ползком ковылял по квартире, являя собой жалкую пародию на одноногого Сильвера. То и дело какое-нибудь неосторожное движение вызывало очередную острую вспышку боли, и я, с трудом подавив крик, валился на диван или первый попавшийся стул и подолгу ждал, пока боль хоть немного утихнет.

А Мурч пропал. Он не появился ни к вечеру, ни на следующее утро, ни через сутки. Возможно он, сообразив, что ни воробьями, ни крысами я не питаюсь, отправился на поиски другого человеческого корма. Я даже думать не хотел о том, что он мог утонуть.

С трудом сдерживаясь, чтобы не закричать от пронзительной боли в сломанной ноге, я выползал на балкон и смотрел на все еще красивый, но уже полумертвый город. Часами я всматривался в изломанную чехарду крыш, поросль антенн и провалы слуховых окон, надеясь уловить хоть какое-то движение, и плакал от бессилия. Стесняться мне было некого. Единственное существо, которое могло видеть мои слезы, ушло несколько дней назад. Я проклинал себя за то, что доверился ему, и ненавидел его за его нечеловеческую преданность. Я все еще боялся признаться себе, что потерял его навсегда.

Потом, когда нависающие над городом свинцовые облака постепенно сливались с вечерним сумраком, я возвращался в комнату, прислонялся головой к стене, закрывал глаза и в который уже раз пытался вспомнить, с чего и когда начался этот ад. Ад, который мы устроили сами себе. Единственные существа, которые знали о приближающейся катастрофе и по мере своих возможностей пытались предупредить нас об этом, получили от людей не признательность и защиту, а пули, удавки и ампулы с ядом. И в этом ничего противоестественного не было. Мы с легкостью уничтожаем себе подобных, если считаем их не такими как мы. Что уж тогда говорить о животных.

Каждый раз, окидывая взглядом огромную водную поверхность, я думал о том, что по своим масштабам это наводнение затмило все случавшиеся до этого в Санкт-Петербурге бедствия. Его отличали две особенности, каждая из которых была уникальной. Во-первых, как я заметил, вода не уходила, а продолжала прибывать. Ее уровень держался уже несколько суток, хотя обычно питерские потопы, в том числе и те, которые происходили на моей памяти, заканчивались уже на второй или, максимум, на третий день. Во-вторых, в этот раз вода поднялась, по моим приблизительным подсчетам, не менее чем на