Люди и звери - Александр Трусов

пять-шесть метров. А для этого города это было невероятно много. Даже несколько лет назад, когда я стал свидетелем того, как в результате наводнения пострадали сразу несколько городских районов, вода поднялась не более чем на два метра над уровнем Кронштадтского футштока.

По всей видимости, затопление произошло очень быстро, так что вряд ли городские службы смогли своевременно организовать эвакуацию пострадавших. Поэтому и в этом доме, и в соседних домах, да и в любом жилом доме затопленных районов города могли еще оставаться отрезанные от внешнего мира люди. Несколько раз я слышал чьи-то крики, прошлой ночью стреляли из автомата, а вчера вдоль набережной прошел спасательный катер, из динамика которого доносились призывы откликнуться всем уцелевшим. Я слишком поздно спохватился, так что пока я доковылял до балкона, катер был уже далеко. Я видел, как он остановился напротив соседнего дома, как от него отделилась резиновая моторная лодка и направилась прямо к разбитой витрине расположенного на первом этаже магазина, над которой из окна кто-то махал белой тряпкой. Через какое-то время двое спасателей не без дополнительных усилий втащили в лодку пожилую женщину и две ее больших дорожных сумки. Чуть дальше на балконе пятого этажа за этим процессом спокойно наблюдал какой-то мужчина, но он, как я понял, категорически отказался спускаться в лодку. На веревке ему переправили пакет, наверно с питьевой водой или продуктами.

А по ночам мне не давали спать сирены, гудки, усиленные рупорами голоса. Освещая воду прожекторами, Неву вдоль и поперек на медленной скорости бороздили маломерные суда, команды которых подбирали утопленников. И еще страшно выли собаки. Жалобный вой доносился с разных сторон до самого утра и только с рассветом, почему-то, смолкал.

Я боялся признаться себе, что не хочу покидать свое убежище. Здесь никто не мешал мне, никто не мог нарушить моего одиночества, но стоило бы мне вернуться в цивилизованный мир, как на меня сразу бы навалились не только старые, но и целое множество новых проблем. Меня никто не освобождал от должности, и поэтому по долгу службы я был обязан принять участие в тех мероприятиях, в которых сейчас была задействована милиция. Впрочем, с моими увечьями я бы снова загремел на больничную койку, где бы меня никто не защитил ни от моих преследователей, ни от начальства, ни от собственных страхов. А в этом чужом, окруженном со всех сторон водой доме я был предоставлен самому себе, зная, что мне некуда торопиться, и успокаивая себя тем, что не в моих силах хоть что-нибудь изменить. Я потерял всех, но и сам потерялся в этом огромном городе.

Я старательно экономил продукты, часть из которых по причине неработающего холодильника уже испортилась, но, тем не менее, их запас уже подходил к концу. И, что меня больше всего расстраивало, последняя бутылка коньяка была безжалостно допита сегодня утром. Мне ничего не оставалось, как заняться мародерством. Одних жильцов уже переселили, другие, по всей видимости, были спешно эвакуированы той самой ночью, когда мне показалось, что я слышал на лестнице топот множества ног. Даже если кто-то и находился еще в доме, большинство квартир наверняка были пустыми, и мне никто не мешал обследовать их на предмет поиска еды, пресной воды, медикаментов и других полезных вещей.

Соседняя квартира на площадке третьего этажа, на котором жила Татьяна, оказалась, естественно, запертой. Воспользовавшись кухонным топориком для разделки мяса и молотком, я стал высаживать дверь. Учитывая, что из-за поврежденной ноги сил моих явно не доставало, мне пришлось провозиться с ней не мене получаса. И все это время в подъезде раздавались оглушительный стук и грохот. После первых ударов я остановился и, затаив дыхание, пару минут прислушивался, ожидая, что кто-нибудь из соседей вот-вот начнет возмущаться. Но ни снизу, ни сверху не доносилось ни звука. Я был один.

Дверь оказалась хлипкой и неплотно прилегающей к потрескавшимся косякам. Увы, за ней не было сокровищ Алладина, но мне этого и не требовалось. Насколько я помнил, здесь в одиночестве жил пенсионер, больной одинокий старик, который брезгливо косился на меня, когда несколько раз мы сталкивались с ним на лестничной площадке. И, взламывая его квартиру, я твердо знал, что я хочу найти. У этого старика были больные ноги, и передвигался он с помощью трости. К счастью, то ли в спешке он забыл ее, то ли у него была еще одна, но когда я попал в прихожую, я сразу увидел ее, прислоненную к подставке для обуви.

Только теперь я наглядно убедился, насколько убого может жить обыкновенный пенсионер. В достатке у него были лишь лекарства, многие из которых мне, слава Богу, не понадобятся еще лет десять, а названий большинства из них я просто не знал. С продуктами дела обстояли гораздо хуже. В холодильнике стояла кастрюля с испортившимся супом, бутылка скисшего кефира и целая куча банок и баночек то ли с мазями, то ли с отварами, среди которых мне попалась едва начатая банка с медом. Многочисленные пакеты с крупами и макаронами ввиду отсутствия газа никакой ценности из себя, по крайней мере пока, не представляли. Возможно, позже мне действительно придется жечь книги и стулья. В одном из ящиков комода под грудой старых кальсон и трусов я нашел десять тысяч рублей и долго простоял над ними, медитируя и соображая, как мне поступить с ними. В конце концов я все-таки задвинул ящик обратно. В этой ситуации они мне были ни к чему, а старик мог еще вернуться.

Я спустился этажом ниже. На лестнице плескалась черная вода. От лестничной площадки второго этажа ее отделяли всего четыре ступеньки. Если бы я решил спуститься к висевшим на обшарпанной, покрытой голубой краской стене почтовым ящикам, я бы оказался по колено в воде.

На втором этаже квартиры, хозяев которых уже успели расселить, оказались открытыми. Но мне это мало чем помогло. Ничего кроме брошенной мебели, никому ненужного хлама и пустых бутылок я не нашел. В одной из кладовок мне попался топор и ржавая ножовка, которые я завернул в пакет и забрал с собой. В шкафу другой квартиры я взял протертый, изъеденный молью плед и рваное ватное одеяло. С каждым днем становилось все холоднее, и тех двух одеял, которые были у Татьяны, мне уже не хватало.

Вернувшись со своими трофеями к себе, я подумал о том, что не мешало