Люди и звери - Александр Трусов

бы перебраться этажом выше. Конечно, я отдавал себе отчет, что повышение уровня Невы, превратившейся в часть Финского залива, еще на несколько метров практически невозможно, но, черт возьми, о том, что наводнение может достигнуть таких катастрофических масштабов как сейчас, еще несколько дней назад тоже никто не предполагал. Да, мы знали, что с запада идет мощный циклон, знали, что ничего кроме неприятностей такая погода не принесет. Но не верили, что все может закончиться так плохо.

Тем не менее, несмотря на свои опасения, покидать квартиру, в которой мне было, в принципе, не так уж плохо, я не стал. Да и Мурч, если он еще был жив, рано или поздно вернется именно сюда. Поэтому я, оставив для Мурча открытой входную дверь, забаррикадировался в зале, где устроил на диване лежбище из одеял, после чего осушил изъятый из аптечки соседа пузырек со спиртовой настойкой и завалился спать.

Проснулся я от запаха гари. Откуда-то отчетливо тянуло дымом. Не хватало еще, чтобы повторился пожар, который произошел в доме пару месяцев назад. Тогда, по словам Татьяны, бомжи развели на чердаке огонь, в результате чего в нескольких местах сгорели и обрушились перекрытия. Но сейчас ни бомжей, ни людей поприличнее, за исключением моей скромной персоны, в доме не было. По крайней мере, мне так казалось.

Прихватив с собой топор, я вышел на лестницу. Было не позднее четырех часов вечера, поэтому через грязные окна в подъезд проникало достаточно света. Стараясь не шуметь, я поднялся на пятый этаж и остановился перед приоткрытой дверью, из-за которой остро чувствовался запах паленого. Из квартиры не доносилось ни звука, и, выждав какое-то время, я распахнул дверь и вошел внутрь.

Огонь жгли в гостиной. В центре комнаты на полу догорало несколько дощечек, рядом с которыми тлела какая-то тряпка. Над этим импровизированным костром на корточках сидел худой небритый мужчина примерно одного со мной возраста и ел из жестяной банки тушенку. Одет он был в испачканное известкой черное полупальто с поднятым воротником. Когда я вошел, он только посмотрел на меня исподлобья и еще усерднее заработал ложкой. Доев, он отбросил банку в сторону и, покосившись на мой топор, с иронией спросил:

– Ищете старуху-процентщицу?

– Скорее собаку старика Смита.

Он внимательно посмотрел на меня и, не вставая, протянул мне руку. Для того чтобы пожать ее, мне пришлось перехватить топор левой рукой и наклониться.

– Гринберг, Лев Михайлович, – представился он.

– Александр Викторович. Не боитесь дом спалить?

– А что ему сделается? – он поднялся, оказавшись ниже меня почти на полголовы. – Этот дом и так проклят. Никак не расселят, никак не снесут, никак не сожгут. А теперь вот никак не затопят.

Он улыбнулся открытой, доброй улыбкой, а я изучал его узкое лицо, темно-карие глаза навыкате, непокорную шевелюру вьющихся черных с проседью волос. И думал, насколько можно доверять его кажущейся беззащитности.

– Вы здесь один?

– Думаете, что у меня есть сообщники, только и мечтающие покуситься на вашу тушенку? Я, между прочим, при желании мог с вами справиться и в одиночку.

– Вы серьезно? – он показал на мою ногу. – Вас пальцем толкни, и вы упадете. К тому же я знаю кто вы. Гринберг много знает. Ведь это вы иногда ночуете у Волович с третьего этажа? Той, что работает на телевидении? Я знаю, что вы из милиции. Поэтому вряд ли вас могла заинтересовать чужая тушенка. Хотя кто сейчас может быть уверен в своем ближнем? Так кроме вас здесь еще кто-нибудь есть?

– Нет, – я покачал головой. – В подъезде никого нет. Если не считать вас.

– Я живу в соседнем подъезде. А сюда перебрался по крыше, – он кивнул на лежавший рядом рюкзак. – Собираю еду, свечки, спички. Со мной еще две соседки, мать с дочкой.

– Вас не успели эвакуировать?

– Сами не захотели, – он досадливо дернул плечом. – Думали, что все кончится через несколько часов. Теперь вот уже пятый день только и ждем, когда кончатся эти несколько часов.

Глядя на него, я думал, что причина его нежелания покидать свой дом могла быть совсем в другом. Например, он не захотел бросать свое барахло. За эти дни у него наверняка была возможность подать сигнал спасателям. Хотя я сам, если признаться, за это время видел только один катер, который прошел в непосредственной близости от дома.

– Знаете что? Пойдемте к нам, – предложил Гринберг. – Объединим припасы, сможем при необходимости помочь друг другу. Тем более, мне действительно нужна помощь. Девочка простудилась, и мать практически не отходит от нее. Боится, что у ребенка воспаление легких. А с вами мне было бы легче.

– С хромым изувеченным мужчиной? – я скептически покачал головой, с сожалением думая о том, что моему затворничеству пришел конец. – Впрочем…У меня много всяких лекарств. Может быть, какие-нибудь из них и смогут пригодиться вашей соседке.

Мы спустились на третий этаж, и Гринберг помог мне упаковать воду, продукты и кое-какие вещи. При этом я заметил, что, складывая в сумку консервные банки, он что-то бормотал, словно пересчитывал про себя их количество. Потом мы вернулись на последний этаж за рюкзаком и полезли на крышу. К чести моего нового знакомого, я должен отметить, что при подъеме он оказал мне неоценимую помощь. Не так-то легко мне было с моим увечьем забираться на чердачную лестницу.

Вид с крыши на затопленный Санкт-Петербург оказался еще более завораживающим и страшным чем с расположенного двумя этажами ниже балкона. Теперь я мог видеть и законсервированную строительную площадку первой очереди жилого комплекса, и омываемые волнами далекие корпуса завода шампанских вин, и туберкулезный диспансер напротив украшенной сфинксами пристани. Сейчас и сфинксы, и мраморные львы из ограды диспансера оказались под водой. Над поверхностью поднимались лишь фонарные столбы и биг-борды.

Я посмотрел направо. Немного дальше, у здания универмага «Юбилей», выходившего своим фасадом на Большеохтинский проспект, уровень воды заметно понижался. Глубина там была не более полутора метров, и можно было видеть крыши припаркованных на автостоянке автомобилей.

– Дальше, наверно, воды уже нет.

– Возможно, – Гринберг опустил рюкзак и широко расставил ноги, чтобы устойчивей держаться на покатой кровле.

– Не думали перебраться восточнее?

– Зачем? И как? Простите, но я не