Люди и звери - Александр Трусов

не как человека с собачьей головой, а в виде большого черного пса. В древнеегипетском пантеоне он занимал почетное место покровителя мертвых. В его обязанности входило сопровождение душ через Подземный мир в царство своего отца Осириса.

– Ну и причем здесь евреи?

– Одной из обязанностей Анубиса было охранять имущество фараонов. А до своего исхода из Египта евреи находились на положении рабов. То есть были имуществом, которое не сумел сохранить Анубис. В Эрмитаже есть стела, на которой изображен управляющий царским хозяйством Ипи, беседующий с Анубисом. Ипи был сыном известного царедворца Аменхотепа Хии, служившего фараону Аменхотепу III, время правления которого относится приблизительно к первой половине XIV века до нашей эры. Как вы думаете, когда Моисей вывел евреев из Египта? Примерно за полторы тысячи лет до рождества Христова. А если точнее, ориентировочно в 1340-м году до нашей эры после смерти Тутанхамона, управителем хозяйства которого и служил тот самый Ипи. Так что не исключено, что именно в Санкт-Петербурге хранится уникальный памятник древности, изображающий момент получения Анубисом информации о бегстве евреев. Только, сами понимаете, это все умозрительно. Да и с чего вы решили, что евреи должны ненавидеть собак?

– В городе совершено массовое ритуальное убийство животных. Есть основания думать, что к этому причастна некая секта.

– Если сектанты, да еще и убийцы, так значит обязательно евреи? Чистой воды черносотенство. Или вы всерьез допускаете, что евреи в страхе перед гневом Анубиса в отместку стали уничтожать собак? Это же нелепо.

– Я понимаю, что это полная чушь. Ну а если кто-нибудь всерьез верит в то, что борется с воплощением Анубиса?

– Тогда вы имеете дело с сумасшедшим.

– Возможно, – неохотно согласился я, думая о том, что вряд ли целая организация может состоять из одних сумасшедших. Впрочем, и сама эта мифическая организация могла быть плодом воспаленного воображения свихнувшегося фанатика. – Простите, что мешаю вам.

– Давайте спать.

Гринберг опять залез под одеяло и повернулся на другой бок. Но не прошло и минуты, как я услышал его вопрос.

– Но вы же не думаете, что евреи действительно могли это сделать?

– Нет, – успокоил я его. – Это мог быть кто угодно. К тому же… Мой дед был евреем.

Сам не знаю, почему я это сказал. Не в моих правилах было распространяться о своей семье.

– Ну и слава Богу. Спокойной ночи!

                              * * *

К утру девочку стало заметно лихорадить. Мы ей сделали компресс, растерли водкой, заставили выпить целую горсть таблеток, но температура не падала. Когда вернулся ходивший на разведку Гринберг и радостно сообщил, что вода отступила почти на целую ступеньку, я отозвал его в сторону и тихо, чтобы не слышала Зинаида, сказал:

– Ей срочно нужен врач. А еще лучше вывезти ее в больницу. Кому-то нужно идти за помощью.

Гринберг молчал, выжидательно уставившись на меня своими выпученными глазами. Конечно, я помнил, что он не умел плавать. По крайне мере, он так об этом говорил. Но и из меня пловец был не самый лучший.

– Я попробую добраться до Большеохтинского проспекта. Думаю, что через несколько кварталов воды вообще может не быть.

– Вы? С вашей ногой? – Гринберг с сомнением покачал головой. – Вряд ли это хорошая идея.

– А вы что предлагаете? Свою кандидатуру? Смешно.

Гринберг обиженно вскинул подбородок, но мне было наплевать на то, что он думает.

– Вы же сами видели, что возле универмага уровень воды гораздо меньше.

– Но это не ближе чем через сто метров. За зданием банка. Вы уверены, что вам хватит сил?

– Я до сих пор удивляюсь, откуда у меня столько сил, чтобы каждый день ходить на работу, а вы меня пугаете какой-то сотней метров. Не получится – вернусь.

Я понимал, что моим главным врагом будет не глубина, а холод. Вода действительно стала понемногу сходить, но ее низкая температура вместе с холодным ветром могли угробить кого угодно за считанные минуты. Я боялся не утонуть, а замерзнуть. Поэтому, прежде чем решиться на один из самых безрассудных поступков в своей жизни, я выпил не меньше чем полбутылки водки из неприкосновенного запаса Гринберга и еще полбутылки перелил во флягу, которую собирался взять с собой.

– Водка не греет, – хмуро заметил Гринберг. – Ваше тело потеряет чувствительность, и вы еще быстрее замерзнете.

– Вам водки жалко?

– Мне людей жалко. И вас в том числе.

– Не стоит, Гринберг. Неблагодарное это занятие – жалеть людей. Лучше найдите мне второй свитер.

Я мог спуститься с крыши по пожарной лестнице, мог выйти через подъезд, но выбрал, все-таки, третий путь. Под окнами второго этажа все еще плавала приплывшая неизвестно откуда деревянная дверь. Я перелез через подоконник и, придерживаемый за руку Гринбергом, осторожно, стараясь не перевернуться, встал на нее. Под моим весом дверь накренилась и одним краем погрузилась в воду. Я быстро опустился на колени и переместился в центр. Дверь выровнялась, но продолжала раскачиваться. Тогда я, не обращая внимания на моментально промокшую одежду, лег на живот.

– Счастливого пути! – крикнул сверху Гринберг.

– Не смешно.

Одной рукой отталкиваясь от стены и подгребая другой, я двинулся вдоль дома. Еще не добравшись до угла, я почувствовал, что закоченел. Обжигающий холод проник под куртку, под намокшие брюки и свитер. Под животом неприятно хлюпало, а накатывавшие сзади волны захлестывали мне ноги. Я боялся, что меня может отнести в Неву, но течение и западный ветер помогали мне двигаться в нужном направлении.

В конце дома была трехметровая арка, должно быть предназначенная когда-то для проезда экипажей и абсолютно бесполезная сейчас, свернув в которую, я увидел с противоположной стороны подернутое рябью открытое пространство. Метров через пятьдесят из воды торчал ограждавший место будущей строительной площадки бетонный забор. Чтобы добраться до него, мне пришлось усиленно грести обеими руками, отчего на моем теле уже практически не осталось сухого места. Дверь подо мной ходила ходуном, каждую минуту норовя перевернуться и утопить меня. Вода была мутной и непроглядной, и правильно определить глубину не представлялось возможным, но я все-таки надеялся, что, не дай Бог, оказавшись в воде, смогу стоять на ногах, не захлебываясь.