Люди и звери - Александр Трусов

– Надеюсь, что нам не придется заниматься мародерством, чтобы спасти свои жизни.

– Да, – он вздохнул. – На это можно только надеяться. Знаете что? Не говорите, пожалуйста, что я съел тушенку. На наших запасах это никак не отразится, но все равно неприятно. Как будто украл.

Я смотрел на него, прекрасно понимая, что если бы я не стал невольным свидетелем его «тайной вечери», ни о каких бы угрызениях совести не могло быть и речи. Он ждал, и я ему согласно кивнул.

Ветер трепал наши волосы и норовил сбросить нас с крыши. Но, несмотря на отдельные сильные порывы, это был уже не тот ураган, который свирепствовал над городом несколько дней назад. Может быть и правда циклон постепенно шел на убыль.

Подавая сумку в чердачное окно, я задал Гринбергу давно мучивший меня вопрос:

– Вы не видели в доме кота?

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Большого рыжего кота с наглой мордой?

– Нет, – он покачал головой. – Крыс из подвала набежало много, а коты… Я никого не видел. Наверно, он где-нибудь охотится. Если ваш кот не дурак, в воду он лезть не будет.

– Не дурак, – согласился я, вспомнив о том, каким образом Мурч пытался мне помочь.

Тем не менее столь длительное отсутствие Мурча все сильнее беспокоило меня. Я вздохнул и полез вслед за Гринбергом вниз.

Девочке на вид было лет четырнадцать. Она лежала в свитере под стеганым одеялом и часто кашляла сухим надрывным кашлем. Ее мать, которую, как сказал Гринберг, звали Зинаидой, мельком взглянула в мою сторону и продолжила сосредоточенно штопать рваные колготки. Поздоровавшись, я положил пакет с лекарствами на стол.

– Посмотрите, может быть найдете что-нибудь подходящее. Я не разбираюсь ни в болезнях, ни в лекарствах.

– Спасибо, – она посмотрела на меня более внимательно. – Ей нужны антибиотики, но… Все равно спасибо.

Я повернулся к Гринбергу, который уже перекладывал мои продукты к общим запасам.

– Вы же видите, что ребенку нужен врач. Можно ведь было пойти за помощью.

– Я не умею плавать, – недовольно произнес Гринберг. – И летать не умею. Все что я мог для них сделать, я делаю.

– Это правда, – вмешалась женщина. – Скоро все кончится, а пока я сбиваю ей температуру.

– Кончится? – я положил руку девочке на лоб. Он был горячим. – Я бы не стал на это надеяться. Если до темноты не будет катера, надо попытаться подать какой-нибудь сигнал ночью. Фонарик есть?

– Есть переносная лампа дневного света, но там сел аккумулятор. Можно помахать свечкой в окне, но, боюсь, это будет неэффективно. Ночью их интересуют не живые, а мертвые.

– Почему?

– Чтобы скрыть цифры. В темноте тяжелее считать, сколько в Неве плавает трупов. Вы представляете, какое количество людей могло погибнуть, если вода поднялась так быстро и так высоко? А метро? Если были залиты станции, вряд ли оттуда кто-нибудь смог выбраться. Не думаю, что утонувших будут свозить в холодильники среди бела дня, на виду у населения и телекамер.

Гринберг замолчал и занялся приготовлением ужина. Зинаида, которая что-то все-таки нашла в моей аптечке, потому что девочка стала кашлять гораздо реже и, отвернувшись к стене, уже заснула, зажгла свечку и присела рядом с нами за стол.

Снова стали выть собаки. От их протяжного, жалобного воя по спине побежали мурашки.

– Вы слышали?

– Как плачут безвинные? – Гринберг кивнул. – Это на стройке. Несколько дворняг успело забраться на фундамент. Я их видел с крыши. Там их штук десять, а может быть и больше. Если не утонут, так умрут от голода. Увы, мы ни чем не сможем им помочь.

Пожелав спокойной ночи Зинаиде, мы отправились спать в другую комнату. Гринберг, освободив мне диван, улегся на раскладном кресле, укрылся с головой одеялом и сразу затих. Мне же мои сумбурные мысли не давали покоя. Проворочавшись с полчаса, я не выдержал и спросил:

– Где вы работаете, Лев Михайлович?

Гринберг ответил сразу, даже не пытаясь притвориться, что спит.

– Я педагог. Преподаю историю в университете. Неблагодарный труд, знаете, учить прошлому того, кто живет только настоящим. Вы, наверно, подумали, что если у человека фамилия Гринберг, то у него вся квартира забита ценностями? Поэтому он и стережет их в то время, когда рушится остальной мир? У меня книги. Редкие и ценные издания. Но не ценнее человеческой жизни. Никто бы не стал спасать этот груз.

– Вы мне не сможете ответить на один глупый вопрос?

– Если у меня хватит на это ума.

– Есть ли в истории предпосылки ненависти евреев к собакам?

Я боялся, что он начнет смеяться. Но из противоположного угла комнаты не доносилось ни звука. Гринберг повернулся на спину и долго лежал, молча уставившись в потолок. Когда он заговорил, я почувствовал, с какой осторожностью он произносит каждую фразу.

– Вопрос не такой простой, каким кажется на первый взгляд. И уж вовсе не глупый. Мифы и верования самых разных народов мира построены на взаимоотношениях людей и животных. Многие древние религиозные учения обожествляли зверей, птиц или зооморфных существ. И в жертву испокон веков приносили животных. В том числе и собак. Только с развитием самосознания люди поняли, что более эффективной взяткой своему богу может быть кровь человека. Думаю, что древние евреи нередко использовали собак в обрядах жертвоприношения. Но вряд ли этот процесс был основан на ненависти. Ни Библия, ни Талмуд не призывают к убийству животных. Но иудаизм и не запрещает убийство животного для того, чтобы получить его мясо. Главное, чтобы был соблюден обряд. И если зверь испытывает муки во благо человека, то это угодно Богу. Такое отношение скорее могло вызвать ненависть животного к человеку, а не наоборот.

Он помолчал, прежде чем продолжить дальше.

– Мировая история знает, пожалуй, только одно существо, к которому евреи могут испытывать негативные чувства, и которое имеет отдаленное родство с представителями семейства собачьих. Надеюсь, вы слышали об Анубисе?

– Древнеегипетский бог с головой волка?

– Точнее с головой шакала. Или собаки. Иногда его изображали