Роковой саквояж - Елена Дорош

— А ты под это дело…

— Заболеть с перепоя?

— Дней на пять-шесть.

— Думаете, хватит?

— Тебе? Да за три дня управишься!

— Вашими бы устами, Николай Алексеевич.

— Не скромничай, Захар Ильич! Не раз уже справлялся!

Поднявшись, министр хлопнул посетителя по плечу.

— Дело в общем-то пустяшное!

«Врет», — подумал Захар и тоже встал.

— Разрешите приступать немедленно?

— С Богом, дорогой. Начальника костромского полицейского управления я предупрежу. Самолично. Помимо губернатора. Надо все же, чтобы…

Троицкий, уже дошедший до двери, резко обернулся.

— А вот этого делать не следует.

— Боишься, что местные мешать будут?

— Как раз наоборот — слишком рьяно кинутся помогать.

— Так что в том плохого? Местные многое знают.

— Всего и толку. Но что они могут? Евреев мордовать да с Карлом Марксом на смерть бороться?

— Не скажи. Это до пятого года все было. Нынче охранка поумнела.

— Ой ли, — скривился Троицкий.

Маклаков даже обиделся.

— В восьмом году в Костроме неплохую сыскную часть сколотили. Особенно в кражах они поднаторели. Бунтов, правда, там отродясь не бывало, но в остальном губерния не хуже других. Уездная стража, опять же, хорошо себя показала, да и урядники…

Троицкий вздохнул.

— Впрочем, тебе это не понадобится, — спохватился министр. — Но полицмейстер-то должен быть в курсе.

— Считаю, что осведомленность любого местного должностного лица в этом деле только помеха, Николай Алексеевич. Судите сами: вдруг Кострома была не случайно выбрана? А если так, кто-то из местных может быть в курсе и прикрывать преступников. Допускаете подобный расклад?

— Разумеется.

— Следовательно, о моем приезде оповещать никого не следует. Если потребуется, я попрошу помощи, но только в крайнем случае.

— Согласен, — помолчав, ответил Маклаков. — Тогда так. Дам тебе адрес. Там остановишься, там и сношения со мной помогут установить. Человек, доверия стоящий, и — что немаловажно — властям местным о его связи со мной ничего не известно.

Троицкий послушно кивнул.

— Жду от тебя доклада через два дня после того, как доберешься, — хмурясь, продолжал инструктировать Маклаков. — Выезжай нынче же вечерним поездом. Времени на подготовку нет.

— Думаю, времени достаточно, — неожиданно улыбнулся Троицкий. — Путь неблизкий.

Выйдя от министра, он махнул рукой, подзывая пролетку, и, засунув себя поглубже под кожаный верх, стал размышлять об услышанном и увиденном.

Из сказанного правдой был лишь сам факт пропажи саквояжа с золотом. Все остальное — выдумка министра, состряпанная наскоро и потому не выдерживающая никакой критики, поскольку то, что Троицкий прочел на физиономии Маклакова, никак не соответствовало его словам. Особенно бодрым уверениям в «пустяшности» дела!

А это желание ограничить расследование собственно поисками золота! С чего его не хотят пускать дальше передней? Боится Маклаков: сунься он глубже, обнаружит там таких персон, что самому страшно станет?

Порыв ветра, забросившего внутрь экипажа пригоршню дождя — третьи сутки без продыху льет, собака, — заставил Захара Ильича поморщиться и неожиданно переменить ход мыслей.

Да чего он раньше времени распаляется! Без соответствующих фактов любые умозаключения являются скоропалительными, а потому предвзятыми.

Скоро все узнается и разъяснится.

А пока надобно полечиться перед дорогой. Еще третьего дня подхватил простуду и до сих пор не удосужился принять мер. Весна вроде бы в самом разгаре, вся Россия не нарадуется необычному теплу, только до столицы оно никак не доберется.

Вот что за город! Все не как у людей! Может, за это он Петербург и любит?

Пролетка остановилась у четырехэтажного каменного дома номер восемьдесят восемь по Невскому проспекту.

До недавнего времени дом принадлежал его тетушке — вдове статского советника Ольге Петровне Кушелевой. Она сдавала помещения различным конторам и организациям. С нынешнего года здесь расположилась редакция журнала «Новый Сатирикон» и Высшие женские естественно-научные курсы, однако квартира на четвертом этаже по-прежнему оставалась за Троицким, привыкшему к этому месту и не желавшему менять его ни на какое другое, пусть и менее суетное.

Осип открыл дверь и, всплеснув руками, кинулся снимать с него промокшее пальто.

— Это что ж такое делается, барин! Где ж вас так угораздило!

До нитки Троицкий не промок, да и замерзнуть не успел, но чрезмерную заботу Осипа решил использовать для своих неблаговидных целей.

— Загоняло начальство, как Сивку-Бурку! — жалостливо заныл он. — Устал, как собака, так еще и промок. Теперь точно инфлюэнцею подхвачу!

В том, что мается горлом уже пару дней, признаваться не стал. Надеялся, что напугает Осипа по-настоящему.

Так и случилось. Всплеснув руками — наилюбимейший жест, — тот бросился искать лекарства, а не найдя таковых, засобирался в аптеку.

— Мне микстуры не помогают, забыл? — остановил его Захар. — Неси-ка лучше водки с перцем да с солеными груздями!

— Помилуйте, барин! Неужто водки вам теперича надобно!

— И морошки моченой прихвати!

— Может, меду с молоком, да в кроватку? — все еще надеясь, что барин одумается, предложил Осип. — Да и откуда у нас водка!

— А кто третьего дня одну гусь притащил с базара?

— Так то на Захария Прусского священномученика куплено! На ваши именины!

— До Захария валенком не докинуть! А я до четвертого июня уже концы могу отдать!

— Да что вы такое говорите, Захар Ильич! Как можно-с!

— А с таким заботником, как ты, я и до завтра не дотяну! — припечатал слугу Троицкий и, с трудом, дойдя до дивана, повалился на подушки.

— Да батюшки! — помертвел от страха Осип и через минуту притащил припасенную четверть, которую в народе называли «гусь» и почему-то в женском роде, закуску и фунт ситного.

Целую четверть Троицкий, конечно, не одолел, но примерно чекушку с перцем выпил, и в тот час, когда министр полагал его едущим в поезде, сладко спал в собственной постели, заботливо накрытый пуховым одеялом.

Приезжий

Приезжий

Из вагона поезда, прибывшего в Кострому из Ярославля, вышел хорошо одетый господин и отправился к паромной переправе, чтобы переехать на левый берег Волги. При господине был дорогой кожаный саквояж, не тяжелый, если судить по тому, с какой легкостью он его нес.

В городе господин пересел в экипаж, доставивший его к краснокирпичному красавчику на улице Московской — костромичи охотнее называли ее Мшанской — жилому дому некоего Михина.

На крыльце гостя встречал сам хозяин, с которым