Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

Всхлипывая, задыхаясь, запинаясь на каждом слове, Мика рассказала директору обо всем.

Отбросив всякий стыд и страх, она не утаила ровным счетом ничего.

Ни того, что произошло между ними вчера. Ни того, что нашла Хисано, а потом, насмешливо хихикая, показала Мике.

Упомянула она и о журналах, которые Хисано вытащила из шкафчика.

Мидзуно-сэнсэй слушал ее затаив дыхание, с широко распахнутыми глазами. Порой ему приходилось задавать наводящие вопросы, но только для того, чтобы она могла продолжать. И что дальше? Почему? Что было потом?

– В любом случае нужно пойти посмотреть, – сказал Мидзуно-сэнсэй.

Другим учителям он пока ни о чем сообщать не стал. Вместе с Микой они отправились обратно в Учебную комнату.

Робкие надежды Мики на то, что все это было лишь дурным сном, разбились вдребезги, стоило ступить на порог. Хисано все еще лежала на том же месте.

В затхлом воздухе пахло соевым соусом.

Хиса-тян. Не может быть.

Этот свет, лившийся из окна, опрокинутый поднос с тостом и яичницей, запахи молока и соевого соуса, запачканный журнал с потрепанными страницами – все выглядело слишком уж сюрреалистично. Как она могла умереть вот так, в этом месте? Это же просто кошмар.

– Хиса-тян сказала… что достала этот журнал… из вашего шкафчика… вроде.

Мике было страшно – и все-таки она, беспрерывно всхлипывая, произнесла это вслух. Ей хотелось, чтобы Мидзуно-сэнсэй развеял ее сомнения.

Пускай Хисано и сказала ей об этом – ну и что, она могла ошибаться.

Мидзуно-сэнсэй вовсе не разглядывал эти фотографии. Это вообще не его журнал.

Она хотела услышать это от него самого. Что Хисано неправа, что все обстояло не так.

Но Мидзуно-сэнсэй промолчал.

Он лишь наклонился и подобрал залитый соусом журнал. Свернув в трубочку, Мидзуно-сэнсэй спрятал его под мышку. А потом снова повернулся к ней.

– Все в порядке, Мика.

Что в порядке? Она все ждала, что он скажет что-нибудь еще. Все в порядке, Мика. Произошла какая-то ошибка. Это не мое. Что-то в таком духе.

Но вышло по-другому. Мидзуно-сэнсэй заговорил, но совсем о другом.

– Все в порядке, Мика. Ты не сделала ничего плохого. Будущее принадлежит тебе. И ради этого будущего мы, взрослые, защитим тебя, чтобы никто не пострадал.

Он протянул руку вперед, к ее голове.

Она хорошо знала этот жест. Будущее существует лишь здесь. Так он говорил, гладя ее по затылку. А еще бывало, что в детстве, во времена подготовительного отделения, она одна сидела у него на коленях в директорском кабинете. Мике все это тогда нравилось – по крайней мере, должно было нравиться.

Теперь она отстранилась. Почти что инстинктивно. Рука Мидзуно-сэнсэя рассекла воздух. Кожа на его ладонях была плотной и морщинистой.

Только в следующее мгновение Мика осознала – ей не хотелось, чтобы он к ней прикасался. Жуткий страх сжал внутренности.

Не трогайте меня. Не трогайте – и хотя в этот раз он так и не коснулся ее по-настоящему, в голове всплыли воспоминания о том, как он когда-то гладил ее по голове. Мику заколотило крупной дрожью.

Интересно, что тогда было написано у нее на лице? Мидзуно-сэнсэй уставился на нее ледяным взглядом. Рука его безвольно повисла в воздухе, словно он не знал, куда ее теперь девать.

Больше она особо ничего не запомнила.

Мика как будто достигла некоего предела. А ее воспоминания вдруг перескочили куда-то вперед во времени. Кажется, они с Мидзуно-сэнсэем отправились в его кабинет. Там он предложил ей прилечь на диван. Потом они внезапно оказались в каком-то другом месте, и директор велел ей поспать. Она последовала его указанию – закрыла глаза, чтобы наконец-то обо всем забыть. Следующее, что она помнила, – это как приехали родители.

– Мика.

Отец с матерью обеспокоенно вглядывались в ее лицо.

Мика не хотела ни есть, ни пить. Губы пересохли. Она понятия не имела, сколько прошло времени.

– Ты ведь еще не ела? – мягко спросила мать.

Прижавшись к ее груди и к плечу отца, Мика заплакала. Она было уже открыла рот, чтобы поведать обо всем, но вдруг остановилась.

Что именно рассказать?

Ей ужасно хотелось, чтобы они выслушали ее историю. Обо всем, что произошло, что она видела. Нужно было бы как следует обсудить случившееся с Мидзуно-сэнсэем, но подспудно она понимала, что задавать лишних вопросов больше нельзя. Фактически она не могла ни рассказать ничего, ни спросить у родителей хоть о чем-то…

Стоит только начать, и все рухнет. Со смертью Хисы у нее внутри и так все раскололось на мелкие кусочки, а если она теперь заговорит, деваться будет уже некуда.

Все, во что она верила, окончательно погибнет.

А еще больше пугало то, что они могли ничего не сказать в ответ.

Прямо как Мидзуно-сэнсэй. «Все в порядке» – и не более того, мол, ей не стоит знать больше для собственного же блага. Почему, почему никто не может нормально поговорить с ней? Она чувствовала, что спрашивать почем зря сейчас не стоит.

Да, у взрослых могли быть свои секреты. Но хранить их почему-то пришлось именно Мике. И она это сделала – остановила Хисано, а ей никто даже не удосужился как следует все объяснить. Не поговорил с ней лично. Они сделали вид, что ничего не было.

– Мика, все хорошо?

Родители все еще тревожно смотрели ей в глаза. Она не виделась с ними вот уже несколько месяцев.

«Ясно», – пронеслось в мутном от усталости сознании Мики. Значит, когда происходит нечто из ряда вон выходящее, как в этот раз с Хисой, эти двое являются по первому зову. Оставайся она и дальше хорошей девочкой, и ей бы не светило встретиться с ними, зато стоило попасть в неприятности, и они тут как тут.

Губы у нее задрожали.

С чего бы начать?

– Хиса-тян взяла деньги, – произнесла она.

Ее все еще потряхивало.

Голос был хриплым после долгого сна.

– Да, – кивнули ее родители. – Да, мы знаем. И тебя это страшно возмутило, верно?

– Это еще не все.

– Так?

– Хиса-тян вытащила из шкафчиков учителей кучу пошлых журналов, – собрав всю волю в кулак, продолжила Мика.

Столько всего произошло – она и сама не понимала, что с этим делать. Ей нужен был совет, поэтому она все-таки заговорила.

Едва она произнесла это, как из глаз снова потекли слезы – а ей-то казалось, что они уже успели высохнуть. Слизистые стали настолько раздраженными, что от слез глаза пронзила боль, точно в них воткнулись крошечные иголки. Тихий стон вырвался из губ. Хотелось завыть что было духу, но сил уже не оставалось.

Мать