Люди и звери - Александр Трусов

в этом полотенце. Между рук мужчины упрямо подрагивал, извивался из стороны в сторону и все норовил выскользнуть длинный пушистый хвост рыжего цвета. Я не мог в это поверить, но в руках Гринберг держал орущего благим матом, перепуганного до смерти Мурча.

– Это ваш кот? – крикнул он мне, с трудом удерживая вырывающегося зверя.

У меня не было слов, чтобы ответить ему, и поэтому я только кивнул. Ничего я сейчас так не хотел, как только того, чтобы эти двое спаслись. Я резко привстал, накренив катер, но чьи-то руки меня сразу усадили на место.

– Спокойно, – произнес сидевший за моей спиной врач. – Это всего лишь кот.

Я еле сдержался, чтобы не сказать ему, что не задумываясь выброшу его в воду, если этому коту в катере не хватит свободного места.

– Ловите!

Дежуривший под окном омоновец чуть не захлебнулся, когда понял, кто сейчас на него свалится, но все-таки подплыл поближе. Гринберг развернул полотенце, и Мурч, почувствовав неожиданную свободу, изогнулся всем телом, попытался вскочить на карниз, но не смог зацепиться за него лапами и свалился. Он плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг, и сразу пошел ко дну. Он утонул бы в считанные секунды, если бы не нырнувший следом за ним человек.

Мы настолько были увлечены операцией по спасению моего кота, что совсем забыли про Гринберга, который тем временем начал вылезать на подоконник. Историк был хмурый и грустный, скорее всего уже смирившийся с тем, что его бесценная библиотека погибла. Он встал на одно колено, подтянул стоявшую на табурете вторую ногу и уже оперся на откос, чтобы подняться, когда это произошло. Прямо на наших глазах под самой крышей от стены откололся огромный пласт штукатурки и полетел вниз. Он падал абсолютно бесшумно, но Гринберг, словно что-то почувствовав, в последний момент посмотрел вверх. Никто не успел ни что-нибудь сказать, ни вскрикнуть. Все произошло мгновенно. Послышался глухой удар, куски расколовшейся штукатурки просыпались в воду, а стоявший на окне человек повалился назад. Он исчез в заполненной дымом комнате, взметнув над подоконником сноп беснующихся в жутком танце искр.

Мы ждали долго. Ждали до тех пор, пока не загорелись раскачиваемые сквозняком занавески. Но в открытом окне так никто и не появился. Зинаида, прижимавшая к себе дочь, которой врач уже ввел антибиотик, тихо плакала. Никто из мужчин не решался первым сказать, что все кончено. Наконец один из омоновцев, ни к кому конкретно не обращаясь, предложил вернуться.

Я сидел на корме с залезшим под куртку мокрым Мурчем, чувствуя спиной обжигающий жар пылающего дома и понимая, что уже никогда я не вернусь сюда. Никогда уже в маленькой спальне на третьем этаже ко мне не прижмется рыжеволосая женщина и не скажет: «Я буду тебе хорошей самкой». Мои глаза слезились. Я надеялся, что от разъедавшего их дыма.

– Как это случилось? – вопрос сотрудника МЧС вывел меня из задумчивости.

– Не знаю, – Зинаида пожала плечами. – Мы с дочкой весь день не выходили из квартиры. Потом вдруг прибежал Лев Михайлович и стал кричать, что загорелся дом. Пока мы собрали вещи, пока выбрались на площадку, горело уже везде. В подъезде ничего из-за дыма не видно. Дышать нечем. Это было ужасно.

– Странно, что такой большой дом загорелся так быстро. Такое ощущение, что очаги возгорания были в разных местах.

– Не знаю, – повторила женщина. – Горело и на пятом этаже, и под нами. Если бы не сосед, мы бы вообще не смогли выбраться.

– Я вчера видел, как Гринберг разводил в одной из квартир огонь, – добавил я. – Ничего не хочу сказать, но может быть причина именно в этом.

– Это неправда! – возмутилась женщина. – С какой стати ему вдруг понадобилось поджигать дом?

– Он тайком от вас готовил себе еду. Все могло произойти случайно. Простите.

Она обиженно замолчала и отвернулась. Она даже не догадалась поблагодарить меня за то, что я привел помощь. И только Мурч, прижимаясь ко мне, чтобы согреться, время от времени благодарно лизал мне руку, как будто догадывался, что именно от меня зависело, жить ли ему было суждено, или умереть. И всю дорогу, пока мы возвращались в эвакуационный штаб, я чувствовал на себе его пристальный, все понимающий взгляд.

                              * * *

Никуда меня не отвезли. И за те два часа, в течение которых я беседовал с пятидесятилетним полковником ФСБ, я так и не понял, хорошо это или плохо. Он представился и показал удостоверение, причем так небрежно, что я не успел ничего разобрать. И вообще, он все время вел себя небрежно и, как мне показалось, даже пренебрежительно.

Полковник Зимин был невысок и полноват. И обладал совершенно необходимыми для контрразведчика достоинствами – у него была непримечательная внешность и незапоминающееся лицо. И голос у него был спокойный и невыразительный.

– Наконец-то нам довелось встретиться, Александр Викторович.

– А удовольствие от этой встречи должно быть обоюдным?

– Не думаю, что мы с вами относимся к той категории мужчин, которые способны доставить друг другу удовольствие. Лучше перейдем к делу.

Но прежде чем перейти к делу, он еще долго расспрашивал меня об обстановке в управлении и отделе, моих отношениях с сослуживцами и начальством. В основном я отшучивался, так как допрашивать меня у него не было никакого права, но и особо ничего не скрывал. Не в том я был сейчас положении. Тем более мне самому было любопытно, чем я мог так заинтересовать спецслужбы.

– Какими делами вы занимались в последнее время?

– Вам рассказать о всех делах за текущий год?

– Давайте ограничимся этой осенью, – он достал зубочистку и принялся ковыряться во рту. Думаю, что это был больше демонстративный, чем вызванный насущной потребностью жест.

Я перечислил все закрытые и находящиеся в производстве дела, которыми занимался мой отдел, назвал должности и фамилии ответственных за следствие. Зимин ничего не записывал, возможно, у него работал диктофон, а может быть он рассчитывал на то, что после беседы я не откажусь изложить все в письменном виде.

– Вам не кажется, что случаев изнасилований неестественно много?

– А сколько изнасилований для вас было бы естественным? Если бы вы сейчас разговаривали не со мной,