Кровавая гора - Алиса Валдес-Родригес

– Стоит ли? – качнула плечом Джоди.

– Я успела свести знакомство с твоим новым боссом… – Клаудия чуть поморщилась. – Пожалуй, все-таки стоит. Он тот еще хмырь.

Джоди рассмеялась, сама того не желая.

– Это уж точно, – согласилась она.

– Я хочу замолвить за тебя словечко, Джоди, – тихо произнесла Клаудия. – И я это сделаю. Потому что, видишь ли… Мы обе с тобой это знаем: не окажись ты рядом, Джоди, вполне вероятно, с нашей семьей было бы покончено навсегда.

– Не уверена, – вяло возразила Джоди.

– Ну а я – более чем! – отрезала Клаудия. – Так что… спасибо тебе.

Глава 43

Таинство божьего промысла

Оскар давно усвоил, что праздность – мать всех пороков. Поэтому в пять утра он замешивал хлебное тесто, – просто чтобы занять себя хоть чем-то полезным. Стоя у кухонной стойки с гранитной столешницей, засыпанной несколькими горстями муки, часть которой припорошила ему кончик носа, в уюте и тепле маленькой кухни Джоди, в спортивных штанах, толстых шерстяных носках и футболке болельщика «Крус Асуль»[125], Оскар сосредоточился только на текущей задаче. Ударить, прижать, толкнуть, потянуть, сложить. Он замешивал тесто. С тех пор, как несколько часов тому назад с ним связалась Джоди, Оскар только этим и занимался. Уже было замешено, поднято и испечено пять буханок. Ароматы дрожжей, масла и муки успели проникнуть во все закоулки небольшого дома.

Для Оскара выпечка хлеба была своего рода медитацией, призванной уберечь его от грехов беспокойства и тревоги. В Послании к Филиппийцам 4: 6–7 всем нам велено следовать совету: «Не заботьтесь ни о чем, но всегда в молитве и прошении с благодарением открывайте свои желания пред Богом, и мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдет сердца ваши и помышления ваши во Христе Иисусе».

Бог выразился предельно ясно – во всяком случае, по мнению Оскара. Беспокойство и тревога – не что иное, как надругательство над силой воображения, людское заблуждение в том, что им самим якобы дано управлять своей жизнью, тогда как на самом деле единственным, на Кого им следовало бы полагаться, остается Он. Тем не менее порой и Оскаром овладевал соблазн раствориться в волнении, позволить тревожным мыслям заплутать в беспросветном мраке переживаний. Соблазн был тем сильнее, что в эту ночь самые близкие, самые любимые люди Оскара – его сестра Джоди и обе племянницы – угодили в неопределенную и, возможно, опасную ситуацию.

Оскар и его братия в аббатстве знали, разумеется, о буддийском учении об осознанности[126] и о его растущей благодаря стараниям психологов-просветителей популярности. Он также знал, что некоторые, видя, как высокодуховный человек полностью погружается в процесс приготовления хлеба, могут приравнять эту медитацию к светской болтовне об этой самой «осознанности». Чушь полная. Многие из тех, кто сегодня пытается практиковать осознанность, не имеют ни малейшего понятия о богатых традициях католического мистицизма, в том числе о Таинстве Божьего промысла[127], которое Оскар ставил выше учения об осознанности и которому отдался в настоящий момент. Не то чтобы он считал светскую практику осознанности как таковую чем-то ущербной, подобно брату Гэри, например. Оскара скорее беспокоило то, что буддийский метод не казался ему достаточно масштабным. Бог Оскара всемогущ, а верующий в Божье могущество не нуждается в том, чтобы убеждать себя довериться собственному существованию… или что там еще напридумывали приверженцы осознанности. Точно не пока его племянница, успевшая обезвредить убийцу, летит домой из больницы на вертолете. В подобные моменты испытания веры Оскар предпочитал полностью растопить свою волю, как свечной воск под пламенем, чтобы доверить ее форму и цель воле Всемогущего Бога, чьи планы явно масштабнее наших и совершенны в своей богоданности, даже если предстают для нас, смертных, загадочными и неисповедимыми.

В общем, Оскар месил тесто.

Месил и месил.

Он месил тесто, пока не услышал хруст гравия под шинами, которые, по всей видимости, могли принадлежать только автомобилю Эшли. Только тогда Оскар уложил тесто в миску, накрыл влажным полотенцем и оставил подниматься. После чего отряхнул руки от налипшей муки, ополоснул их и вытер кухонным полотенцем. Сделал несколько глубоких вдохов, успокаиваясь, и слегка приподнял брови и уголки рта в полуулыбке. Готов служить, что бы ни случилось. Готов служить Господу.

Дверь открылась, и вошли Мила, а за ней – Эшли. Мила выглядела вполне терпимо: бледна от усталости, но цела и здорова. Увидев Оскара, девочка поспешила навстречу, а тот раскинул руки, чтобы встретить ее. Слова тут ни к чему. Оскар горячо обнял племянницу, которая стала для него почти как собственная дочь, ведь за последние три года он вошел в ее жизнь так же прочно, как и ее мать, – подменяя погибшего отца, не без этого, но также и просто потому, что старался быть рядом, в качестве любящего дядюшки.

– Tío! – всхлипнула Мила, зарывшись лицом ему в плечо.

– Не так громко, милая, – сказал ей Оскар. – Твоя подруга Рамона еще спит.

– Tío, – повторила Мила, уже шепотом. – Я так рада оказаться дома… Так счастлива видеть тебя…

– Я тоже рад, что ты наконец дома! Счастлив видеть тебя, моя девочка. Ты проголодалась?

– Просто помираю с голоду, – призналась Мила. – Здесь так вкусно пахнет… Ты что-то печешь, tío?

– Действительно, пеку, – кивнул Оскар.

– Он всегда печет хлеб, когда нервничает, – сообщила Мила старшей сестре, которая появилась в жизни Оскара значительно позже, но была ему не менее дорога.

– Я вовсе не нервничал, – возразил Оскар. Он выудил зубчатый хлебный нож из деревянного блока-подставки и отрезал ломоть черного хлеба, который так нравился Миле. – Я возносил молитвы.

– Это одно и то же, – сказала Мила.

– Немного масла, m’ija[128]? – спросил Оскар, возвращая буханку еще теплого хлеба на синее блюдо толстой керамики.

– Да, пожалуйста, – попросила Мила, занимая свое обычное место за большим деревенским столом. – И джема, и молока…

– А ты, Эшли? – спросил Оскар.

– Все это звучит просто потрясающе, не буду кривить душой, – признала Эшли, но все-таки осталась стоять, словно еще не совсем поверив, что они оба – ее семья, а этот дом – и ее дом тоже.

– Pues, siéntate, – сказал Оскар. «Тогда садись».

Он слышал, как старшая из сестер облегченно вздохнула, когда груз на ее плечах, накопившийся за этот непростой день, стал меньше – хоть немного, во всяком случае. Что и являлось целью Оскара: обрести равновесие и покой в достаточной мере, чтобы свет Господа, любовь самого Бога, воссияли, изливаясь через него на всех окружающих. Он приготовил