Петля Сергея Нестерова - Руслан Григорьев

это две большие разницы, как говорят в Одессе. Вникаете, товарищ Нестеров? – Вопрос прозвучал с иронией. – Ты знаешь, кого я там встретил практически первым, – продолжил Игорь, – Александра Афанасьевича, вашего начальника курса в Вышке. Захожу в кабинет, чтобы доложиться о прибытии, и оказываюсь в Высшей школе: «Господи! – думаю. – Ты-то откуда здесь?». А он ничего, встал, вышел из-за стола, руку жмет, как старому знакомому. – Игорь улыбнулся, вспомнив встречу с Александром Афанасьевичем. – Вообще через КУОС немало ребят из Вышки прошло. Саню Максимчука помнишь?

– Конечно, мы с ним в одной группе учились.

– Он на предыдущем наборе был, потом еще несколько человек с вашего и нашего курсов. А из преподавателей Вышки Федю Пермякова должен знать, он нам огневую подготовку ставил.

– Да ты что? Подполковник Пермяков? – Сергей не ожидал услышать эту фамилию. – Я помню, как он нам стрельбу с двух рук показывал. Вот класс!

– На КУОСе Федя по-настоящему развернулся. В Вышке, ему что? Скука. Пистолеты Марголина и Макарова, автомат Калашникова. А на курсах: от немецкого парабеллума до американского кольта; автоматы, пулеметы всех систем и народов. Стрельба: стоя, лежа, на спине, животе, коленях, в кувырке, ласточкой. Ты когда-нибудь стрелял ласточкой?

– Это как?

– На одной ноге стоишь, другую поднял, пистолет – в руке, положение тела параллельно полу, и: «Огонь!» – Увидев удивление на лице Сергея, Гоглидзе добавил: – В бою всякое может быть, в том числе и совершенно непредвиденные ситуации. – Он чуть прищурился, что-то припоминая. – У нас марш-броски на двадцать километров с полной боевой практиковались, а в конце – стрельба по движущейся мишени. Прибегаешь в тир, язык на плечо, на столе в разобранном состоянии оружие. Надо собрать, изготовиться к стрельбе, доложиться и открыть огонь. Так, Федя Пермяков к имеющимся составляющим подкидывал парочку лишних. Оружие ты собрал вроде правильно. А эти железки откуда? Стрелять или нет? А если разорвет при выстреле? Он автоматизма добивался и уверенности в своих действиях. Стрельбу ставил всем, даже штангистам, которые по определению курка чувствовать не могли и не должны. Но у него стреляли все и только на хорошо и отлично, к каждому подход имел. Наверное, понимал, что жизни наши спасает. Он же еще в Отечественную мальчишкой в полковой разведке за линию фронта ходил. Федя знает, как никто другой, что каждая пуля в цель должна ложиться. – Игорь откинулся на спинку дивана. – Поверь, нас учат так, что каждый, кто прошел курсы, выполнит задание повышенной сложности в любой точке земного шара. Начиная от вывода из строя пусковой установки стратегической ядерной ракеты и заканчивая проведением встречи с агентом-нелегалом, организацией повстанческого движения среди местного населения, похищением особо важного лица и его дальнейшей переправкой в Советский Союз. Теперь понимаешь, что это за «какие-то курсы», как выразился таварищ Бажинский? – Он съехидничал, до гротеска усилив обычно незаметный акцент. – В декабре семьдесят девятого, когда все закрутилось в Афгане, наши куосовцы первыми штурмовали дворец Амина, тюрьму Пули-Чурхи, другие объекты…

На двух больших подносах директор и красавица Тамара принесли выпивку и закуску. Мадам Нестерову и детей они по первому разряду обслужили еще раньше. Гоглидзе осмотрел каждое блюдо, понюхал чачу в темной бутылке ноль семь из-под вина и удовлетворенно кивнул головой, отпуская вздохнувших с облегчением руководителя инвалютной точки питания и его подчиненную.

– А ты как в Афганистан попал?

– Так всех, кто КУОС прошел, автоматом включали в список резерва на особый период, как командиров разведгрупп спецназа КГБ, и дергали по мере необходимости. На меня предписание об откомандировании пришло в июле восьмидесятого. Нас сначала под Краснодар бросили, на сборы приписного состава, вот там я нашего Сосо и заметил, земляк все-таки. После проверки взял его к себе, так он у меня и оказался, сержант Иосиф Оболадзе, водитель боевой машины пехоты. Мы с ним ни одну сотню километров накрутили. А в самом начале восемьдесят первого БМП подорвался на мине, Сосо получил контузию, и в тяжелейшем состоянии его отправили в Союз. Подлечили, как могли, и дали группу инвалидности. Что ему дальше делать? По специальности, водителем, работать не может, пенсия – копейки. Тут подвернулось местечко в гостинице, у них шашлычника за воровство и пьянство выгнали. А наш Иосиф вообще не пьет, не курит, медицина под страхом смерти запретила, тем более не ворует и шашлык готовит так, что пальчики оближешь – сами в Кандагаре проверяли. Вот мы его на откорм в гостиницу и пристроили, а то, когда из госпиталя вышел, сорок восемь килограммов весил.

Нестеров вспомнил вчерашний тост Сосо, этого душевного, отзывчивого человека, и покраснел от стыда. Значит, только для того, чтобы поддержать и успокоить московского гостя – размазню он всерьез рисковал своим здоровьем? «Тряпка!» – подумал Сергей про себя, добавил еще несколько крепких слов в свой адрес, но признаваться Гоглидзе в содеянном почему-то не стал, смалодушничал, наверное.

– Игоряха, так ты в Кандагаре был?

– А ты думаешь, мы только в Кабуле воевали, – усмехнулся Гоглидзе. – Нет, дорогой. Зона наших действий – весь Афганистан. Что касается непосредственно нашей группы, то после Краснодара нас перебросили в Фергану, где окончательно доукомплектовали, и через короткое время в составе созданного комитетского спецподразделения, воздухом закинули в Афганистан на разные точки. Я в числе первых вместе со своими товарищами оказался в Кандагаре, где размещался тогда ООНовский городок с бассейном, медпунктом и прочим. Мы, конечно, сначала рванули туда, поближе к цивилизации, но руководство решило, что наше присутствие в городке, при такой стесненности ни к чему хорошему не приведет. Поэтому дали команду: размещаться за городом, недалеко от аэродрома, где базировалась наша авиация, там же мотострелковая бригада стояла, располагались всякие объекты, службы, а мы были частью всей этой структуры. Но это уже была пустыня. – Гоглидзе налил в стакан минералки и выпил залпом. – Пыль вездесущая, солнце совершенно неумолимое и ветер «афганец»: с двенадцати до двух, как по расписанию. В полдень пустыня запускала как будто турбину и бросала на тебя сплошной поток мельчайшего, как сухой цемент, едкого, скрипящего на зубах пыльного пороха. Дышать становилось практически невозможно. В эти два часа мы все, кто не занят по службе, скрывались в палатках. В первые дни, как только устроились, лежали еще на раскладушках, двухъярусные койки нам потом поставили. Рядом с моей раскладушкой стояла раскладушка моего друга Мамиа Аласания, между нами – тумбочка, на ней две фотографии: справа – сын Мамии Ираклий, слева – мой Димка. Лежим… и такое чувство было, не ностальгия даже, а что-то еще… Такая тоска в той области, где, говорят, душа находится. Что-то гнетущее, тяжелое, как камень. Все время улетаешь мыслями на родину,