Убийственно розовый сад - Диана Пенроуз

только ее губы продолжали беззвучно шевелиться. Затем, прижав букет к груди, как единственную опору, она, пошатываясь, развернулась и вышла из магазина, оставив за собой тяжелое эхо невысказанного горя.

Пенелопа, все еще под впечатлением от ее слов, машинально сделала шаг к витрине, чтобы поправить сместившуюся вазу, как вдруг дверь снова распахнулась. Саманта, видимо забыв что-то сказать или просто ослепленная слезами, резко возвращалась внутрь. Они столкнулись в самом проеме, плечом к плечу.

– Ой! – вырвалось у Пенелопы.

Удар был несильным, но Саманта выронила сумку, и ее содержимое рассыпалось по полу. В тот же момент ее локоть задел стоявшую у входа на низкой подставке стеклянную вазу с несколькими веточками ириса. Ваза, описав звенящую дугу, упала на пол. Тонкий, хрустальный звук разбитого стекла пронзил тишину магазина, и вода растеклась по деревянным половицам темным пятном.

Саманта застыла на месте, уставившись на хаос у своих ног. Затем, с дрожащими руками, она упала на колени и торопливо собрала свои вещи обратно в сумку.

– Простите… я… я не заметила, – пробормотала она, и ее голос дрогнул уже не от горя, а от новой, детской растерянности.

– Пустяки, – поспешно сказала Пенелопа, опускаясь на колени, чтобы собрать осколки. – Вы не порезались?

Но Саманта уже не слушала. Кивнув как-то отрывисто и несвязно, она снова выскочила за дверь, на этот раз не оглядываясь, будто убегая от этого звонкого, неловкого напоминания о том, что мир вокруг все еще существует и в нем можно что-то разбить.

Глава 3

Похороны Джона Франклина прошли быстро и неожиданно скорбно для человека, чье высокомерие снискало ему мало искренних друзей. На погосте у церкви собралась почти вся деревня. Словно сама нелепая и жестокая природа его смерти заставила забыть старые обиды. Многие жители, впрочем, восприняли печальное событие как повод показать свои лучшие, хоть и темные, наряды, и тихий шепот сплетен все же витал в воздухе, смешиваясь с молитвами.

Лица иных выражали искреннюю, неподдельную тоску – в основном это были те, кто помнил Джона-мальчишку, а не заносчивого победителя. Родственники молодого Франклина стояли поодаль от всех, образуя отдельную замкнутую группу. Его отец, высокий и крупный мужчина с лицом, будто высеченным из гранита, стоял недвижимо. Его тяжелый взгляд медленно скользил по собравшимся, словно безмолвно отмечал в своем внутреннем гроссбухе, кто действительно скорбит по его сыну, а кто пришел из праздного любопытства или, того хуже, скрытого злорадства.

Семья Франклинов была одной из самых обеспеченных в Розмари-Хилл. Старый Франклин владел самым крупным в округе строительным бизнесом, и их просторный дом на окраине деревни явно говорил о достатке. Чуть позади хозяев, почтительно склонив головы, стояли Саманта и Гарри. Они были братом и сестрой и уже много лет подрабатывали у Франклинов: она – по хозяйству в доме, он – в саду и на подворье. Франклины были одной из немногих семей в деревушке, кто мог позволить себе прислугу, и эта социальная пропасть ощущалась даже здесь, у открытой могилы, разделяя скорбящих на «них» и «всех остальных».

Пенелопа держалась в стороне, и ее медовые глаза медленно скользили по собравшимся, подмечая детали: заученные жесты, притворные вздохи, искренние слезы. Так же, как и взгляд Джона Франклина-старшего, ее взгляд анализировал, хотя и по другим причинам. Впрочем, она думала не о завистниках, а просто о соседях, которые, как и все люди, могли позволить себе некоторую степень малодушия и лицемерия. Да и она сама понимала: эта внезапная смерть всколыхнула тихую, размеренную жизнь Розмари-Хилл, как камень, брошенный в стоячую воду.

Пенелопа не без удивления отметила, что Уильяма Корнуэлла среди скорбящих нет. Впрочем, это и не удивительно: его там быть не должно. Он не то что не был знаком с Джоном, но даже не жил в деревушке постоянно. Однако, судя по тому, как другие тоже украдкой оглядывались, будто кого-то ища, не она одна замечала это отсутствие.

Несмотря на то что Пенелопа стояла в сторонке и не имела возможности подслушать тихие разговоры, голос Джона Франклина-старшего, низкий и нарочито громкий, внезапно разнесся над притихшей толпой, обращаясь к соседу:

– Все пришли… Уважение вижу. А вот тех, кто за спиной дела строит, пока честные люди горе терпят, что-то не разгляжу. – Он с презрением окинул взглядом толпу. – Их теплицы там, в Сент-Мэри, дымом кормят, а сюда, видать, и нос показать боятся. Чужая земля не греет, а своя… своя у других на глазах.

Его грубые и неясные слова на мгновение повисли в воздухе, а затем растворились в ровном, умиротворяющем голосе священника.

Прощание завершилось, когда ночь уже вступила в свои законные права, окутав деревушку прохладным звездным покрывалом. Люди молчаливо разбредались с погоста, но по большей части шли не по домам. Или, во всяком случае, далеко не каждый направлялся к своему порогу. В воздухе витало невысказанное понимание: этим вечером свет в окнах Розмари-Хилл погаснет куда позднее обычного. Его заменят тусклые огни пабов и гостиных, где за бокалами сидра и чашками крепкого чая будут шепотом перебирать слухи, строить догадки и пытаться осмыслить случившееся.

Пенни медленно брела по освещенным редкими фонарями улочкам. Их тусклый свет скользил по сухой утоптанной земле, выхватывая из темноты знакомые фасады. Из-за закрытых ставней то тут, то там доносился приглушенный гул встревоженных голосов. Деревня, обычно засыпавшая с закатом, сегодня бодрствовала.

Перед мысленным взором Пенелопы снова и снова возникал тот эпизод из далекого прошлого: их первое настоящее столкновение с Джоном Франклином, когда он, опасаясь гнева своего строгого отца, пошел на отчаянный шаг и украл классный журнал. Тогда, в школе, она видела в нем лишь заносчивого хулигана. Но сегодня, глядя на произошедшее из другой временной и возрастной точки, увидев вблизи его отца, Пенни могла его если не оправдать, то хотя бы понять. Она осознавала, что во многом его поведение было защитной реакцией, броней, скрывавшей неуверенность и страх. И, возможно, при другом стечении обстоятельств их отношения сложились бы совсем иначе.

Она вспоминала, как тогда, в классе, внимательно водила взглядом по одноклассникам, пока миссис Эджкомб умоляла вернуть журнал, и как ее внимание привлек Джон – его нарочито небрежное, почти наглое выражение лица, которое теперь напоминало ей скорее маску напускного равнодушия. Сегодня на прощании она невольно делала то же самое: сканировала лица, искала в них подсказки. Однако в этот раз не было ни украденной вещи, ни очевидного состава преступления.

В