Зловещая мелодия - Эрик Фуасье

Понадобится около трех минут, чтобы натяжение цепи, прикрепленной к обручу, привело к перелому хрящей гортани и сдавливанию артерий. Три минуты – это одновременно слишком много и слишком мало.

Словно в подтверждение ее словам, из горла Шанси вырвался страшный хрип. Ему удалось выплюнуть комок ткани, затыкавший рот, но кричать он уже не мог. Из разинутого рта высунулся раздутый фиолетовый язык; из выпученных глаз текли слезы. Тщетно он выгибался в стальном каркасе, намертво пригвоздившем его к стене и сиденью, напрасно пытался привстать и вытягивал шею, чтобы уменьшить мучительное давление обруча на нее. Пока цепь исчезала в потолочном люке звено за звеном, обруч впивался все глубже, лишая человека возможности дышать. В эту минуту умирающий продал бы отца и мать за избавление от такой мýки, и Валантен понял, каким образом Блэкберну и его сообщнице удалось получить ответ на вопрос, где спрятаны деньги мятежников, у всех троих казначеев, перед тем как их убить.

Смотреть на это багровеющее, искаженное страданиями лицо было решительно невыносимо. Однако все три минуты, в течение которых продолжалась агония Шанси, Эмили де Миранд не сводила с него глаз. В ее хищной красоте было что-то нечеловеческое и вместе с тем чарующее – она казалась воплощенным ангелом смерти.

Последняя судорога сотрясла тело Шанси на банкетке, и его голова свесилась на грудь. Тело обмякло, на панталонах между ног стало расползаться мокрое пятно.

– Ну вот и все, – сдержанно прокомментировала Эмили.

Она обернулась и взяла с банкетки кинжал – Валантену, загипнотизированному чудовищной агонией Шанси, даже не пришло в голову им завладеть. Когда женщина склонилась к нему, у инспектора кровь застыла в жилах. Он невольно отпрянул всем корпусом, словно от укуса какой-то ядовитой твари.

– Пóлно вам, инспектор! Что это вы? – произнесла она голосом, который вдруг стал низким, гортанным, пленительно-нежным. – Я вовсе не собираюсь вас убивать. С эстетической точки зрения, было бы сущим варварством уничтожить такое прекрасное, одухотворенное лицо.

Эмили наклонилась еще ниже, запечатлела на его губах страстный поцелуй, и одновременно Валантен почувствовал, как она, скользнув рукой с кинжалом ему за спину, разрезала веревки. Через секунду авантюристка уже выпрямилась и взглянула на него сверху вниз с веселым блеском в глазах:

– Я умирала от желания вас поцеловать с тех самых пор, как впервые увидела – тогда, в вестибюле особняка маркиза де Шампаньяка[117].

Валантен пропустил эти слова мимо ушей – как только его руки оказались свободными, он наклонился к пистолету Шанси, лежавшему на полу. Эмили ничего не сделала, чтобы его остановить.

– Мы пока что не можем считать себя спасенными, – сказал инспектор, засовывая оружие за пояс. – Второй человек на облучке, Берне… совсем не такой, как Шанси. Он настоящий убийца. – Едва договорив, Валантен понял вдруг: эта беспощадная женщина ровно того же склада, что и человек в черном, – и вздрогнул, все еще ощущая на своих губах тепло ее обжигающего поцелуя.

К счастью, она прервала его размышления:

– Как же вы собираетесь его нейтрализовать?

– Нужно действовать, пока он правит лошадьми. С одним пистолетом и одной пулей мы не имеем права на ошибку. А когда прибудем к месту назначения, неизвестно еще, как все повернется.

– И какой у вас план?

– Я вылезу на крышу кареты и нападу на него сверху.

– Довольно опасный маневр. Если сорветесь, сломаете себе шею.

Валантен обреченно взмахнул рукой:

– Еще несколько минут назад я был уверен, что нас ждет верная смерть. Так что бездействовать из-за того, что есть риск погибнуть, было бы глупо. Я, однако, рассчитываю на вашу помощь. Подстрахуйте меня, когда я буду забираться на крышу.

Прекрасно понимая, что доверяет свою жизнь преступнице, но зная при этом, что у него нет выбора, Валантен открыл ближайшую дверцу. Берлина оставила лесополосу позади, и теперь лошади несли ее на полном скаку по безлюдной равнине. Прежде чем приступить к делу, Валантен энергично растер кисти, чтобы восстановить циркуляцию крови и подвижность суставов – руки у него почти онемели из-за того, что долго были связаны. Затем Эмили де Миранд крепко взялась за его крестьянскую рубаху, он качнулся спиной вперед и одновременно вскинул обе руки – вслепую ухватился за бортик наверху, подтянулся рывком и закинул ноги на крышу. Все это ему удалось проделать вопреки тому, что берлину немилосердно трясло на выбоинах и колеях дороги.

Распластавшись ничком на лакированных досках и широко раскинув ноги, Валантен некоторое время восстанавливал дыхание. Когда берлина закончила стремительный поворот, он встал на четвереньки, достал пистолет, но едва успел взвести курок – Берне, услышав столь знакомый ему звук, вздрогнул и начал оборачиваться.

Валантен, не медля ни секунды, нажал на спусковой крючок. Курок сработал, но выстрела не последовало – возможно, механизм заклинило, когда пистолет упал.

– Ах ты сволочь! – прорычал Берне, с удивлением увидев инспектора Верна. – Ну, сейчас ты свое получишь! – Бросив вожжи, он тоже выхватил оружие.

Но Валантен оказался проворнее. Прицельно брошенный им пистолет, ставший уже бесполезным, попал в правую руку человека в черном, и тот выронил свое оружие.

С бешеным воплем Берне прыгнул на Валантена. Пока лошади уносили берлину дальше по дороге, двое мужчин, схватившись в рукопашной, перекатывались по крыше – ярость кровавой пеленой застилала обоим глаза, вынуждая терять осторожность, и несколько раз они свешивались за край так, что оба могли сорваться.

Поначалу преимущество было на стороне Валантена, но противник, очевидно более опытный в ближнем бою, начинал мало-помалу его одолевать. Оказавшись сверху, Берне ухитрился нанести молодому полицейскому удар кулаком в висок, оглушив на несколько секунд, затем с победным кличем привстал, зажав коленями его предплечья, и принялся душить обеими руками. Подвижная половина парализованного лица была искажена ненавистью и нездоровым, почти экстатическим ликованием. В этой схватке Берне развернулся спиной по ходу движения, и потому не мог заметить, что берлина стремительно приближается к новой лесополосе, а когда почуял опасность, было уже поздно. Толстая ветка дерева хлестнула человека в черном по затылку через мгновение после того, как лошади пронеслись под ней во весь опор. Удар был таким сильным, что череп развалился, как перезревший арбуз.

Валантен несколько секунд лежал на спине, не в силах вдохнуть и слыша лишь гулкое, заполошное биение собственного сердца. Затем он закашлялся, перекатился на бок, и его вырвало желчью. Сразу стало легче. Немного придя в себя, он кое-как сполз на облучок и подобрал вожжи. Лошади, которые какое-то время были предоставлены самим себе, почуяли свободу и понесли так, что ему не сразу удалось призвать их к порядку. Когда