Зловещая мелодия - Эрик Фуасье

к согласию по поводу высшей меры наказания. Позавчера на рассвете он поднялся на эшафот, ровно через два месяца, день в день, после казни Самсона Дероша.

Валантен вскочил со стула и обнял возлюбленную.

– Боюсь, как бы ты не взялась в ближайшие дни за новое самостоятельное расследование, – заулыбался он, нежно укусив ее за мочку уха. – А то мы еще не до конца разобрались с последствиями дела, которое ты так ловко раскрыла в мое отсутствие.

– О нет! – вздохнула Аглаэ, закатив глаза к потолку. – Только не говори, что принесли очередной букет!

Валантен от души расхохотался:

– Он ждет тебя в гостиной! На этот раз гвозди́ки. Надеюсь, Феликс Арвер в конце концов прекратит играть в отверженного воздыхателя, потому что, если все продолжится в таком темпе, нам придется открывать цветочный бутик…

С первыми заморозками поток букетов и правда начал иссякать – то ли из-за финансовых затруднений, то ли от усталости дарителя. Аглаэ вздохнула с величайшим облегчением еще и потому, что не могла не чувствовать своей вины в том, что ей пришлось разыгрывать комедию перед наивным поклонником и по ее милости он вынужден был провести два дня в тюрьме предварительного заключения.

Однако Арвер так просто с ней не расстался. На следующий год он опубликовал свой первый поэтический сборник под названием «Досужие часы», и в нем был один сонет, снискавший ему впоследствии громкую славу:

Святую тайну глубь моей души скрывает —

В ней вечная любовь оттиснула печать.

Но, мучась без надежд, я принужден молчать:

Виновница любви о ней совсем не знает.

Увы! Она меня всегда не замечает,

И, рядом с ней идя, я одинок опять…

Так дни мои пройдут… Но ничего мне дать —

Не смевшему просить – она не пожелает.

Ее Господь создал и нежной, и не злой.

И все ж, не слушая слов страсти за собой,

Рассеянно она пойдет тропой своею

И, строго чистая, невинная, шепнет,

Читая этот мой сонет, весь полный ею:

«Кто ж эта женщина?» И знаю, не поймет[120].

Много потом было пересудов в салонах высшего парижского общества о личности таинственной особы, вдохновившей поэта на эти строки. Но поэт уклонялся от расспросов и до самой смерти отказывался выдать имя своей музы.

От автора

Сейчас, когда дописан мой четвертый роман из цикла «Бюро темных дел», я хотел бы от всей души поблагодарить Жиля Аэри, генерального директора издательства «Альбен Мишель», за оказанное доверие. Оно было необходимо мне для того, чтобы взяться за этот долгоиграющий прожект, и я ни разу его не лишился с тех пор, как начали выходить в свет мои исторические детективы данной серии.

Когда читаешь подобные произведения, важно уметь отделять историческую правду от того, что рождается в воображении автора. Потому мне представляется не лишним привести следующие разъяснения.

Казимир Перье совмещал обязанности председателя Совета министров и министра внутренних дел до начала апреля 1832 года, когда холера приковала его к постели. В качестве художественного допущения я упомянул, что месяцем позже, когда начинается действие этого романа, второй пост он еще не покинул. Исторически это неверно, поскольку Монталиве сменил его в Министерстве внутренних дел уже 27 апреля 1832 года.

«Татарский лагерь», описанный в начале книги, полностью соответствует исторической реальности, хотя я позволил себе хронологический сдвиг на несколько месяцев. Наиболее радикально настроенные представители артистической богемы той эпохи объединились вокруг Петрюса Бореля по прозвищу Ликантроп и создали литературный кружок «бузенготов» – так назывались матросские шляпы из вываренной кожи, в которых щеголяли в начале 1830-х годов романтики республиканских или анархических взглядов. Эта взбалмошная молодежь предавалась всевозможным излишествам, в том числе не брезговала разнообразными психоактивными веществами. На самом деле не весной 1832-го, а летом 1831-го Борель и его единомышленники заселились в дом с садом на улице Рошешуар, где и зажили развеселой шумной толпой, проповедуя и практикуя натуризм. Соседи, шокированные их поведением, пожаловались в полицию, и местный комиссар вынужден был вмешаться. Впоследствии друзья из «Малого сенакля» делились воспоминаниями об этом легендарном месте, называя его «татарским лагерем».

Феликс Арвер, ныне пребывающий в забвении и совершенно незнакомый широкой публике, действительно существовал, и основные обстоятельства его жизни, упомянутые в этом романе, предельно точны. Будучи нотариальным клерком, он начал свою литературную карьеру с написания водевилей – весьма популярного в ту пору жанра. Однако громкую, хоть и кратковременную известность ему принесло одно-единственное стихотворение – тот самый сонет, процитированный мною в конце романа. И вопрос, кому оно посвящено, действительно вызвал оживление в тогдашних литературных кругах Парижа. Говорили о Марии – дочери писателя Шарля Нодье, и о супруге Виктора Гюго. Сент-Бёв и вовсе считал это поэтической мистификацией, шуточной аллегорией, а спекуляции современников находил бессмысленными. Как вы могли убедиться, я рискнул предложить собственную версию. Очень уж соблазнительно было сделать из моей Аглаэ музу поэта и вдохновительницу произведения, сохранившегося в веках. Для полноты картины добавлю, что сонет Арвера был в свое время так популярен, что породил бесчисленные пародии и подражания, среди которых сохранилось много стихотворных ответов от лица той загадочной особы, к кому обращается его лирический герой. Не могу отказать себе в удовольствии привести здесь один из них:

Забавно мне: любовь свою ты ныне

Всё сохранить пытаешься в секрете,

Но знала я о ней, когда на свете

Ее, мой милый, не было в помине.

Любя меня, ты жил не на чужбине

И, значит, у меня был на замете.

Знай: не было бы «нет» в моем ответе,

И только «да» сказала б я мужчине.

Знай: женщина, что полюбить готова,

Страдает без мужчины дорогого,

Что, мнится, рядом, через два-три шага.

Будь верным долгу, возражать не смею.

Да, все «стихи, наполненные ею»

Поняты мне, но – не тебе, бедняга![121]

Изобретения лорда Блэкберна приоткрывают перед читателем историю значительного научного прогресса, достигнутого в области электричества и электромагнетизма на рубеже XVIII и XIX веков. Пониманию самого феномена электричества мы во многом обязаны контроверзе – ученому спору – между анатомом и физиологом Гальвани, который выдвинул теорию «животного электричества», и физиком Вольтой. В результате этой дискуссии последний изобрел в 1800 году генератор постоянного тока, получивший в его честь название