Бёрлингтон-сквер, 23 - Дженни Кир

тридцать восемь лет назад, в тот день, когда взволнованный молодой мужчина умолял ее выйти за него замуж и уверял, что она для него значит больше, нежели целый мир. Она медленно повернулась и увидела те же самые сияющие глаза и нелепые уши, хотя время смягчило черты Джеймса, а долгие годы, проведенные под жгучим солнцем, оставили след на его коже.

– Подумать только: ты все еще здесь, – продолжил он. – А я в Лондоне случайно, проездом на север. Даже представить себе не мог, что ты по-прежнему живешь неподалеку. Какая удача, что мы столкнулись.

Воистину – удача. Отправь Агнес Гилберта на почту, Джеймс прошел бы в каких-нибудь трехстах ярдах от ее дома, а она бы никогда об этом даже и не узнала.

– Я стала на несколько фунтов тяжелее и на несколько десятков лет старше, но с тех пор, как ты уехал, больше ничего не изменилось, – сказала она с улыбкой, показывая, что не добивается сочувствия, а лишь констатирует факт.

– В округлостях нет ничего плохого, моя дорогая, – ответил он.

Они стояли друг против друга несколько долгих мгновений, и каждый искал в лице собеседника знакомые черты и отмечал, что именно изменилось. Агнес казалось, будто она видела Джеймса только вчера, и все эти годы тоски и разочарования грозили захлестнуть ее с новой силой.

– Полагаю, твоего отца уже нет в живых? – осведомился он.

Агнес кивнула:

– Папа умер в том же году, что и королева Виктория.

– Боже, ты, должно быть, весьма самоотверженно ухаживала за ним, раз он протянул так долго.

– А иначе я и не умею. – Она попыталась сглотнуть, но во рту пересохло, а сердце гулко колотилось в груди. – Как поживает твоя жена Рут? Она вместе с тобой в Лондоне? Я и не знала, что ты вернулся из Индии. Иногда спрашивала у зятя, мужа Дафны, не слышал ли он о тебе. Ох, опять я тараторю. Вечно я слишком много говорю…

– Да уж, насколько помню, ты никогда не страдала от недостатка слов. – В его глазах блеснул знакомый озорной огонек. – Я вернулся на родину, чтобы быть ближе к сыновьям, Дэвиду и Майклу. Но два года назад мы неожиданно потеряли Рут.

– Мне очень жаль. Терять близких всегда тяжело. – Сколько смыслов можно вложить в столь короткую фразу.

– Рут была хорошей женой, но не любовью всей моей жизни. Лишь одна женщина сумела по-настоящему завладеть моим сердцем, и я так надеялся сделать ее своей супругой, хотя вселенная и распорядилась иначе.

В этот раз ни один из них не осмелился поднять взгляд на другого.

– Прости меня, Джеймс. Ты когда-нибудь сможешь простить?

– Мы оба сделали свой выбор. Я виноват не меньше тебя, поскольку поставил карьеру превыше всего. Но ведь сказано: «Не вечно гневается Он, потому что любит миловать»[25]. Тесть часто цитировал мне Священное Писание.

Повисла пауза. Джеймс уставился на свои ботинки, а Агнес прикусила нижнюю губу.

– Ты никак собралась на почту? – Он кивнул на письмо в ее руке. – Можно, я провожу тебя?

Агнес ощутила какое-то странное, необъяснимое волнение, крепко сжала письмо и склонила голову.

– Нет, – ответила она.

– Прости. – Джеймс моментально сник. – Не следовало мне… Я тебе мешаю.

– Ничего подобного, – торопливо возразила Агнес. – Я вовсе не это имела в виду. Просто я не собираюсь на почту…

– А как же письмо, дорогая леди?

– Это знак свыше. Встреча с тобой и слова о милосердии Господнем, которые ты процитировал, подсказывают мне, что я собиралась поступить неправильно. Я чувствую это сердцем.

Подобные объяснения только сбили его с толку.

– Понимаю, ты замужем. Если я провожу тебя, это будет выглядеть неприлично, – ошибочно заключил Джеймс.

– А вот и не угадал. Прости, я говорю загадками. Пожалуйста, ты можешь проводить меня, если хочешь. Ошибкой с моей стороны было бы отправить это письмо. Мне нужно написать другое. Видишь ли, я сдаю комнаты и сейчас, похоже, выбрала не того постояльца. Сам он ни в чем не виноват, но есть одна молодая женщина, которая нуждается куда больше него. Правда, я не знаю толком ее истории, но уверена, что смогу помочь бедняжке. Мистер Томпсон и моя бойкая племянница и сами вполне справятся, а я должна проявить милосердие к Мерси.

– Ох, Агги, – улыбнулся Джеймс. – Ты всегда слушала сердце, а не разум… Даже если это означало отпустить меня.

– То решение было самым тяжелым в моей жизни. Я потом месяцами плакала по ночам в подушку.

Он не мог отвести взгляда от ее милого искреннего лица.

– Ты все еще живешь в доме номер двадцать три на Бёрлингтон-сквер?

– Я никогда не смогла бы покинуть этот дом, как бы ни мечтала увидеть мир. В этом и заключалась часть проблемы.

Джеймс кивнул.

– Да, понимаю. Дом, полный воспоминаний. Но, вообще-то, еще не поздно. Женщины старше тебя отправлялись в дальние путешествия. Может, мы могли бы устроить совместную поездку? – отважился он предложить.

– Думаю, время для таких авантюр уже прошло, – ответила она, подумав о своих непослушных коленях. – Зато я нахожу огромное удовольствие в том, чтобы читать о чужих путешествиях, оставаясь в безопасности и в окружении дорогих мне вещиц, под крышей любимого дома, не подвергаясь риску морской болезни.

– Тогда позволь хотя бы проводить тебя до двери. Можно?

Джеймс подставил руку, и Агнес позволила себе на нее опереться. Они неторопливо поднялись обратно на холм и вместе взошли по каменным ступеням. Агнес кивнула Джемайме, которая отправлялась на прогулку со своим выводком. Вот бедняжка – к концу года у нее будет уже четверо малышей. Агнес обожала детей, но ее сердце сжималось от жалости к молодой матери – еще одной своей жиличке, за которую пожилая дама переживала всей душой.

– У тебя найдется время выпить чашку чая? – спросила она у Джеймса. – Нам ведь есть о чем поговорить. Но прежде чем поставить чайник, я должна написать письмо миссис Мейвезер.

Джеймс кивнул и последовал за хозяйкой в дом. Войдя в узкий коридор, он изумленно посмотрел на вешалку.

– Ого, да это ведь мой цилиндр! Мне всегда было интересно, куда же он подевался. Неужели ты хранила его все это время?

Агнес улыбнулась:

– Ты же знаешь, что я сентиментальная старая дура… Я надеялась, что однажды ты вернешься за ним.

Взгляд, которым обменялись старые друзья, говорил о разбитых сердцах, несостоявшейся любви, сожалениях и надежде. Когда Джеймс снял цилиндр с вешалки, крутанул его в воздухе и отточенным движением ловко водрузил на голову, главным чувством, наполнившим тесную прихожую дома 23 на Бёрлингтон-сквер, была надежда.

Эпилог

Лондон, 1949 год