Петля Сергея Нестерова - Руслан Григорьев

человека, который родился и рос на этой земле. Никто не мог устоять перед обаянием, дружелюбием и теплотой Игоря, даже Владислав Казимирович растаял. Но облачко грусти перед завтрашним расставанием все равно захватило почти всех, дети и то вели себя намного сдержаннее, чем обычно.

Обратно ехали все тем же порядком, расселись на старые места. Нестеров задумчиво смотрел в окно рафика, хотя за окном ничего интересного не было, к тому же начал накрапывать дождик. Небо и без того не очень светлое совсем посерело, быстро стали собираться сумерки.

– Ты что задумался, дорогой? Тревожит что-то? – Гоглидзе опять уловил настроение своего друга, а Нестеров, собственно, и не собирался от него скрывать причины своего состояния.

– Я вчера рассказал Любе про дамбу, не хотел, но, как черт за язык дернул. Идиот, честное слово! Хотя, может, и к лучшему. Она ведь догадывалась, была уверена, что со мной произошло что-то страшное, смертельно страшное. Знала, но молчала, все в себе держала. Если б ты видел, как она плакала. Да я голову готов себе отрубить за ее слезы. Слушай! – Он еле себя сдерживал. – Ты скажи: им-то, женам нашим, за что все это? Ладно, мы! Знаем, на что идем, для того и служим, в конце концов. А они? Маленькие, хрупкие! Зачем?

Игорь взял его за кисти рук и сжал до боли.

– Успокойся, дорогой, успокойся. Я сам не раз об этом думал, вся жизнь наша с тобой заставляет думать об этом. Помню, в Кандагаре приехала жена к командиру полка. Мужик – красавец, тридцать восемь лет, вся жизнь впереди, а его в тот же день прямо на наш аэродром вертушкой убитым привезли. Как же она рыдала! Я никогда больше ничего подобного не слышал. Ребята говорили, что это причитания по погибшему мужу. Вроде она из Вологды, откуда-то. Сережа, она плачет и рассказывает, как они познакомились, как он ее первый раз за руку взял, как с друзьями знакомил, всю жизнь рассказала. Мне тогда так страшно стало, только подумал, что с Кети будет, если меня убьют. А утром пошли на операцию. Я, как только из БТРа прыгнул на землю у кишлака, где духи засели, и забыл про все. А по-другому как?

В Тбилиси въехали поздним вечером, попрощались с Божинскими и поехали к гостинице. Люба уложила детей, собрала вещи и сидела с ними почти до утра у мангала, где их кормил шашлыками заботливый Сосо.

Долгие проводы – лишние слезы. Началось еще с гостиницы, куда Игорь прислал за Нестеровыми машину. В половину двенадцатого Сергей загрузил вещи в багажник. Стали прощаться с Сосо, ресторанным капитаном, директором гостиницы, горничными, администратором и прочим людом, вышедшим их провожать. Народу набралось много. В это время из-за угла появилась Оленька в сопровождении своего верного четвероногого друга – американского кокера-спаниеля, с которым познакомилась в первый же день. Взаимная любовь у них вспыхнула с первого взгляда. Девочка назвала своего нового друга почему-то Васильком, и забавный веселый пес с удовольствием откликался на эту кличку, беспрекословно выполняя все приказания своей маленькой «хозяйки». Подойдя к машине, Ольга скомандовала своему любимцу: «Сидеть!» и, наклонившись, стала уговаривать его, чтобы не скучал без нее, слушался старших и не очень лаял, когда они поедут на вокзал. Кокер, склонив голову набок, внимательно слушал наставницу, а потом подошел и без стеснения лизнул ее прямо в нос. Наконец все устроились, и машина, прибавляя скорость, пошла к воротам. И тут собака начала скулить, а потом со всей скоростью, на которую была способна, громко лая, бросилась за машиной. Оленька, стоя на коленях на заднем сидении, увидев своего друга, не выдержала, вскинула руки и закричала: «Василек, Василек! Не надо, не надо, останься!». Рыдания, рвущие сердце, и слезы ручьем, каждая с крупную горошину, продолжались почти до вокзала. На перроне их ждали старшие и младшие Божинские и, конечно же, Гоглидзе. Для приличия поговорили ни о чем, но, как ни старались растянуть время, момент расставания все-таки наступил. Люба не смогла сдержаться и всплакнула первой, а жена Божинского, вторя ей, не стесняясь, заплакала в голос, будто прощалась с близкими родственниками.

Под нестройный аккомпанемент женских всхлипов и рыданий Нестеров от всей души по русскому обычаю трижды чмокнулся с Владиславом Казимировичем, а с Игорем обнялся с той же силой, как недавно при встрече.

– Игоряха! Сын своих родителей! Дай слово, что, как приедешь в Москву, сразу позвонишь!

– Даю, дорогой! Сами приезжайте к нам, только надолго, не так, как сейчас. Раз и все! Хорошо?

– Ладно, приедем. Ты когда в Москву?

– В следующем году должен быть.

– Ну, до встречи!

– Давай, дорогой!

Еще раз обнялись, и Нестеров стал подниматься в вагон, хотя в голове невольно крутилось: «Когда мы еще встретимся с тобой, дорогой мой дружище?».

В Гаграх все было замечательно: теплое ласковое море, солнце, набережная, белые зонтики, загорелые отдыхающие – просто сказка! А кормили как? Пограничники, вернее их повара, продуктов не жалели, одной порцией двух человек можно накормить. Дети две трети не могли съесть, и не потому что много, просто в Тбилиси готовили вкуснее. Если б не эта ерунда, лучшего и пожелать нельзя. И все-таки что-то саднило в нестеровской душе, не давало угнездиться чувству покоя и равновесия. Он никак не мог понять причины своего состояния, пока однажды не услышал в номере плывущий из динамиков чарующий голос Нани Брегвадзе:

Расцветай под солнцем, Грузия моя,Ты судьбу свою вновь обрела.Не найти в других краях твоих красот,Без тебя и жизнь мне не мила!

Защемило сердце, и вспомнились семь дней, пролетевших, как одно мгновение, всего-навсего семь дней в Тбилиси…

Первые неожиданности

Сергей проснулся ни свет ни заря. Чтобы не разбудить жену, тихо лежал с открытыми глазами и пытался представить себе сегодняшний день, первый рабочий день после отпуска. Но мысли путались и ничего связанного не получалось, хотя многое, если не все, должно проясниться сегодня. В отношении своей персоны особых иллюзий он не испытывал. По опыту работы в Центре прекрасно знал отношение руководства к сотрудникам, вернувшимся из длительной командировки без весомых результатов – вербовки или хороших заделов для этого. Таких людей старались задвинуть куда-нибудь подальше от оперативной работы, а варягов, кого призвали из других подразделений Комитета, отправляли на прежнее место службы. В этом отношении Сергей был спокоен, участь вернуться в родное Управление контрразведки его не страшила. Хотя, если вспомнить, как ребята его провожали, какие надежды возлагали и слова говорили, не хотелось бы, как говорится, под конем, без щита и меча. Не заслужил, вроде, такой участи…

– Сережка, ты что, не спишь? Рано еще, – теплый сонный голос жены. – Волнуешься?

– Да нет.