Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

– Вот… Я не принимаю участия в голосованиях, потому что еще маленький и, значит, идиот.

Соломатин замахал на него руками:

– Все, хватит! Молкни! Не могу больше.

Игорь удивленно пожал плечами: дескать, как хотите, дело ваше, и спросил, означает ли это то, что он может не говорить, кто такой дядя Степан.

– Нет! – перестав хохотать, рявкнул Соломатин. – Вот об этом надо сказать непременно!

– Да! – поддержала его баба Саня. – Ишь, какой хитрый выискался! А ну давай, говори живо!

На площади стало тихо. Все смотрели на Игоря, ожидая, каким будет его последнее слово, в то время как он сам, довольный тем, что поездка в милицейском воронке ему, по всей видимости, уже не грозит, смотрел на Степана, как антрополог на останки неизвестного науке человекообразного существа перед тем, как перемыть его косточки.

– Я полагаю, – сказал он, больше чем надо протянув букву «ю», – самое подходящее слово для него – «негодяй».

Площадь несколько секунд ошарашенно молчала, примеривая к Степану данный эпитет. Потом зашумела и снова затихла, стоило старшему Романову поднять руку.

– Подождите, ничего не говорите! – крикнул он. – Это совсем не то, что вы сейчас подумали! Негодяй – в данном контексте не характеристика моральных качеств человека! Это, если хотите, медицинский диагноз!

Не успели люди раскрыть рты, чтобы снова расхохотаться, как Романов-старший, торопливо проглатывая звуки, добавил, что этим словом два века назад в России именовали, причем чуть ли не официально, не годных к воинской повинности мужчин.

– Слышите, что я вам говорю? Не годных!

– Это каких же? – уточнил Соломатин. – Больных и чахоточных?

– Да! Больных, чахоточных, плоскостопных и прочих, не подлежащих рекрутскому набору!

– А! Ну, это совсем другое дело! А мы-то, грешным делом, думали, что он…

– Что он?! – Не дав договорить, Дмитрий Егорович грубо оборвал Соломатина. Угрожающе сжав кулаки, спросил: – Что вы там еще подумали? Ну!

– А мы подумали, что он годяй! То есть к службе годный, но временно отлынивающий!

Тут уже все, включая Пичужкиных, снова расхохотались. Похлопали друг друга по спинам, как бы предлагая забыть все плохое, что между ними случились, обменялись мнениями по поводу слова «негодяй», потом вспомнили, зачем собрались, и повернулись к городским Романовым.

– Ну что? – подождав, когда на площади станет тихо, спросил Степан. – Посмеялись, пошутили, теперь давайте о деле… Зачем вы меня позвали, Василий Сергеевич?

Не зная, с чего начать, Романов-старший почесал висок.

– Он считает, что деда Михея убили, – громко сказал Вячеслав.

Степан удивленно вскинул брови.

– Правда?

– Да. Говорит, не мог он идти и упасть в колодец.

– Почему не мог? Ну, идти и упасть, положим, действительно не мог, а вот стоять рядом и свалиться – запросто. Он же, я слышал, был пьян?

– Так и я ему о том же!

Романов отрицательно покачал головой. Сказал, что дело не в том, мог или не мог, а в том, что все ему здесь лгут.

Степан и Вячеслав удивленно переглянулись.

– Кто вам лжет? – спросил участковый.

– Все. Борис Аркадьевич, баба Саня…

Презрительно махнув на него рукой, баба Саня крикнула, что много чести обманывать его.

– Кто ты такой есть? Брошенка!

– В чем она вас обманула? – спросил Вячеслав. – Можете сказать?

Романов сказал: во всем.

– А конкретно?

– Конкретно? Пожалуйста! Александра Николаевна сказала, что продала деду Михею бутылку самогона! Так?

– Эх! – вздохнула та. – А ведь обещался не сказывать. Мужики нынче пошли хуже баб, ей-богу.

– Мама! – повысил голос Вячеслав. – Отвечай на вопрос. Так?

– Ну, так. Ну, попросил меня человек. Что ж ему теперь, отказать? Или мы уж не люди, не понимаем, каково ему апосля вчерашнего?

– Потом вы угостили меня самогоном из этой бутылки, – продолжал Романов. – Так?

Отвернувшись, баба Саня сказала: знала б она, что он за человек, рядом бы не села – не то чтобы угощать.

– А теперь скажите: как эта бутылка оказалась в вашем доме?

Баба Саня, казалось, не поняла вопроса. Она на секунду задумалась и, раскрыв ладони, сказала, что принесла ее самолично в этих вот руках.

– Как? – повторил Романов. – Если вы сами рассказывали о том, как, услышав крик деда Михея, выбежали на пустую площадь, где нашли бутылку, из которой мы с вами потом пили. Затем вы заглянули в колодец и закричали. На ваш крик выбежала Надежда Павловна Пичужкина. Затем вы еще раз закричали и прибежали мы: Дмитрий Егорыч, я и Игорь. Затем приехал ваш сын Вячеслав. Он осмотрел место преступления и ничего не нашел – бутылки не было ни у колодца, ни у вас с собой.

– И что это, по-вашему, значит? – спросил Степан.

Романов сказал: это значит, что либо бутылку Александре Николаевне принесли до того, как она выбежала из дома, либо на площадь она выбегала не один раз.

– Но в любом случае: картина прорисовывается совсем не такая, какую вы мне нарисовали.

– Постой, постой! – перебила баба Саня. – Ты это к чему, не пойму, клонишь? К тому, что это я, по-твоему, деда Михея подтолкнула? Да?

Махнув на нее рукой, Романов сказал, что она, Александра Николаевна, лгать как следует не научилась.

– Что уж тут говорить о таком серьезном деле, как заранее спланированное убийство… Нет. – Он перевел взгляд на Дмитрия Егоровича. – Тут мужская рука чувствуется.

– Моя? – Дмитрий Егорович ткнул пальцем себя в грудь. – Ты, парень, рехнулся?

Романов вынул из кармана серый в клетку носовой платок.

– Ваш? – протянул ему.

– Ну, мой.

– Я нашел его у колодца. Как он там оказался?

Дмитрий Егорович вырвал платок из рук Романова. Хмыкнул заложенным носом и, сунув в карман, сказал, что обронил его, когда лазил в колодец.

– Значит, это не вы убили? – спросил Романов.

Вместо ответа старик схватил лежащий рядом сломанный черенок лопаты. Сделал резкий шаг в его направлении и, замахнувшись, сказал, что никого доселе не убивал, но убьет, коли он тотчас не заткнет свою поганую пасть. Славик со Степаном бросились к нему. Не дожидаясь, когда его начнут хватать за руки, Егорович отбросил обломок черенка в сторону и, всем своим видом демонстрируя спокойствие, вернулся на место.

Романов вытер пот со лба.

– Хорошо, – сказал он, обращаясь к Степану. – Тогда это вы убили.

– Я? – нарочито удивленно ответил тот. – Да меня здесь неделю не было!

– Опять вранье.

– Неужели?

– Да. Ваша мама, Надежда Павловна, сказала вчера при всем народе, что разговаривала с вами за два часа до убийства.

Надежда Павловна воскликнула:

– Ну да! Мы разговаривали, но только