Своенравная наследница - Анна Тереза Сэдлиер

мэм, но заходить к учителю не буду, и не просите, — заявил он. — От него добрым христианам лучше держаться подальше. Я у него учился аж целую зиму, не сказать, чтобы поумнел от этого. Конечно, учитель добрый человек, если только не злится. Только я его всегда боялся, так что отказался ходить в школу наотрез. И близко к нему не подойду.

— Ну и зря вы бросили школу, — заметила я. — Если вы собираетесь уехать в Америку, без знаний там не обойтись.

Но Барни упрямо покачал головой. Он угрюмо довел меня до поворота дороги и оставил там, не обращая внимания на мои увещевания.

— Вы тут не потеряетесь, мэм, — сказал он. — Идите себе вперед до следующего поворота, а там и школу увидите.

Я поблагодарила его и отправилась по указанному пути. Прохладный горный ветерок овевал мои щеки, раскрасневшиеся от быстрой ходьбы. Пейзаж вокруг был очарователен, и я останавливалась не единожды, прежде чем дошла до поворота, о котором говорил Барни. На возвышенном месте у перевала стоял дом «сумасшедшего учителя». И это оказалось одно из самых прелестных и диких местечек во всей этой прекрасной стране.

Я помедлила мгновение, а затем подошла к двери и постучала. Никакого ответа не последовало. Я постучала еще раз, открыла дверь и вошла в пустую классную комнату. Казалось, школа все еще ожидает прихода учеников. Обстановку помещения составляли грубо сколоченные скамьи, старые грифельные доски, стол, служивший кафедрой, и пара карт на стенах. В очаге лежал пепел, а над ним висел на крюке железный котелок. Несмотря на чистоту вокруг, комната производила гнетущее впечатление, и у меня по спине побежали мурашки. Я призвала на помощь все мое здравомыслие, чтобы успокоиться, но ловила себя на том, что внешность хозяина этой хижины полностью соответствовала его душевному состоянию.

Пока я осматривала комнату, синее небо внезапно потемнело. Я подошла к окну, и моему взору предстало грандиозное зрелище. Приближалась буря. Вздыбленные черные тучи клубились над горами и неслись вперед с опасной быстротой. Ярко-синий цвет за несколько минут исчез с небес. Усилился и заревел ветер, дребезжали окна, и наконец на крышу школы обрушился шквальный ливень. Над скалами заполыхали молнии одна за другой, как будто соединяясь друг с другом золотой цепью. За каждой молнией следовал удар грома, эхом разлетающийся по горам.

Зрелище это было ужасно. Я задрожала, а затем почувствовала, что за спиной у меня стоит какое-то существо. Я медленно повернулась, готовая увидеть заросшее шерстью лесное чудище, но вместо этого обнаружила высокую фигуру сумасшедшего учителя в остроконечной шляпе. Должно быть, я не услышала, как он вошел, из-за грохота стихии — иного объяснения я не смогла придумать. Он был облачен в свой странный плащ, совершенно сухой на вид. Как же он не промок под таким дождем? По его губам блуждала насмешливая улыбка, и я смотрела ему в лицо, ощущая противный липкий страх. Блеск его глаз мне не понравился: я увидела в них не только хитрость, но и жестокость.

— Вы решили сунуть нос в мои дела, — сказал он, не тратя времени на приветствия. — Не следовало вам этого делать. Я мог бы излечить вас от любопытства раз и навсегда, упрятать среди зеленых холмов на веки вечные.

Я попыталась заговорить, но язык мой прилип к нёбу, и я могла только смотреть ему в лицо, боясь отвести взгляд.

— Вы намерены забрать ее у меня и увезти в Америку, — продолжил он. — Но вам не удастся этого сделать, пока я не исполню своего плана.

— Забрать кого? — с трудом проговорила я.

— Кого? — злобно вскричал он, так что я вздрогнула. — Не прикидывайтесь невинной овечкой. Вы знаете кого. Вы пытаетесь отобрать у меня Уинифред, уничтожить мое влияние на нее. Но вам это не удастся!

В его лице появилось звериное выражение, настолько пугающее, что мне захотелось с криком убежать из его дома.

— Вы не христианин, — пролепетала я вместо этого. — Вы верите в Бога?

Трудно было задать более неуместный вопрос, но мои слова, кажется, несколько сбили его с толку.

— В Бога? — переспросил он с усмешкой. — Верил, когда был ребенком и играл на коленях у своей матушки. В юности я пел в церковном хоре. Больше не верю. У меня только один бог, и имя ему — золото.

— Если это так, — сказала я, осмелев, — вы должны понимать, что вы плохой товарищ для Уинифред.

— Плохой товарищ для моей маленькой леди? — удивленно повторил он, и лицо его смягчилось. — Вы не правы. Я оберегаю ее, как скала охраняет цветочек, растущий в расщелине, как садовник опекает прекрасное растение, как рудокоп бережет редчайший самоцвет. Я научил ее молиться, преклонять колени в церкви, верить, надеяться, любить, потому что лишь это послужит ей щитом в мире лжи, куда ей рано или поздно придется уйти. Даже сам отец Оуэн меньше сделал для нее в смысле религиозного воспитания. Я пересказываю ей жития святых, которые спят в ирландской земле, но сам я при этом грешник, страшный грешник, я служу только одному богу и поклоняюсь ему день и ночь.

— В таком случае вы преувеличиваете свое поклонение золоту, — сказала я.

— Вам лучше не совать нос в мои дела, — с угрозой произнес он. — Иначе мне ничего не останется, как убрать вас с дороги.

У меня противно дрожали колени, я была на грани обморока, но, собрав всю свою храбрость, ответила:

— Вы можете оставить свои секреты при себе. Они меня не интересуют. — (Жалкая ложь.) — Я хочу понять, насколько полезна Уинифред дружба с вами, и выяснить, можете ли вы помочь мне в исполнении моего плана.

— Плана? — переспросил он. — Так я и знал. Вы собираетесь увезти Уинифред отсюда, уничтожить смысл моей жизни, разрушить надежды, которые я вынашивал столько лет. Берегитесь, говорю вам, берегитесь!

Внезапное вдохновение снизошло на меня — очевидно свыше, — и я заговорила самым спокойным тоном:

— Вместо того чтобы угрожать, лучше бы посвятили меня в свои планы. К чему бы мне вам мешать? Я не буду скрывать: мне нравится Уинифред, и я сделаю все возможное для ее блага. Вы тоже любите девочку, и это должно нам помочь найти общий язык.

— Если бы только